Но весь романтический туман, который окружал образ этой девушки, только что растаял под шквальным ветром реальности.

Ульяна продолжает что‑то рассказывать, активно жестикулируя, но я уже не слушаю. Смотрю на её силуэт всё ещё размытый, но теперь отчётливо видимый в новом свете.

Когда она уходит, я прошу дежурную медсестру больше никого ко мне не впускать до самого утра. С мрачными мыслями ложусь в кровать и почти сразу проваливаюсь в сон, будто тело само решило спрятаться от неприятной действительности.

Мне снова снится сон.

В нём девушка, которая меня спасла.

Но это не Ульяна.

Сознание никак не хочет соединять два этих образа: одну с расчётливыми фразами и нарочитым кокетством, другую с необъяснимой, почти магической аурой.

Она говорит почему‑то шёпотом. Так тихо, что слова доносятся, словно сквозь туман:

— Мне показалось, между нами возникла связь... Но было так неприятно осознать, что я тебя разочаровала.

Её голос обволакивает, как тёплый ветер, и я готов слушать его вечно. Но в какой‑то момент понимаю: шёпот реален.

Это не сон. Я уже проснулся.

Её пальцы слегка касаются моей ладони.

Затем я ощущаю чудный запах. Тот самый, неуловимый морской бриз.

А в следующий момент мягкие губы касаются моих.

Я реагирую инстинктивно, даже не успевая задуматься. Хватаю девушку за голову и, притянув к себе, отвечаю на поцелуй. Жадно, отчаянно, будто пытаюсь ухватить ускользающую реальность.

Когда поцелуй заканчивается, я открываю глаза.

В полумраке палаты вижу лишь очертания её лица: размытые, но теперь они кажутся мне единственно верными.

— Ты…

Ничего не хочу!

А нет, хочу шоколадку.

Лучше сразу две.

Молочные, с орешками.

Подхожу к автомату со сладостями, прикладываю карту и с благоговением наблюдаю, как механизм с металлическим вздохом выдаёт мои утешительные призы.

Кому‑то достаются самые красивые и сексуальные парни на свете, а кому‑то — вкусные шоколадки.

Что ж, у всего свои плюсы.

По крайней мере, Ульяна точно не заберёт мои шоколадки.

Развернув обёртку, делаю первый укус, но шоколадка почему-то горькая. Ещё и мокрая.

Опускаю взгляд.

Оказывается, горькая не шоколадка, а мои слёзы.

Наверное, лучше поехать домой и снова лечь спать. От работы меня отстранили, так что в больнице больше делать нечего.

— Дочь?

Замираю, как вор, пойманный на месте преступления с мешком драгоценностей или, в моём случае, с парой шоколадок.

Папа смотрит на меня с выражением, которое можно расшифровать как: «Опять ты за своё?»

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает строго.

Прикладываю руку к горлу и шепчу:

— Пропал голос.

— Больничный выписали?

Киваю с видом мученицы.

— Ясно. Что‑то ещё болит?

Кажется, он заметил и слёзы, которые предательски блестят на моих щеках.

Снова киваю.

— Что именно? — уточняет папа, чуть смягчая тон.

Кладу ладонь на сердце.

— С этим иди к маме. Я по другой части специализируюсь. Но если кто тебя обидел, дай знать. Я, так сказать, вправлю парню кости.

Закатываю глаза.

Папа и его вечные супергеройские шуточки.

Чмокнув его в щёку, я направляюсь к лифтам.

Двери кабины с тихим звоном раскрываются, и оттуда появляется мужчина. Красный, как варёный рак, в больничной одежде, что‑то недовольно бурчащий себе под нос.

Да это же Семён Семёныч!

Пациент, которого я лично привезла на скорой. Вчера ему должны были имплантировать кардиостимулятор и, судя по аппарату Холтера, аккуратно прикреплённому к груди, операцию успешно провели.

Что же он тогда разгуливает по этажам, словно по парку в воскресный день?

Решительно ставлю руки в бока и бросаю на Семёна Семёныча строгий взгляд.

— О, Маша! И ты тут, — замечает меня старичок, расплываясь в улыбке.

Я набираю в лёгкие воздуха и шёпотом спрашиваю: — Что вы здесь делаете? Вам же нужно отдыхать!

— Да я всего лишь пришёл навестить друга, — оправдывается Семён Семёныч с невинным видом, будто школьник, пойманный за поеданием конфет перед обедом.

Мотаю головой: — Нет‑нет!

— Да я только на минутку! — уверяет он, пытаясь обойти меня, чтобы продолжить свой променад.

Упрямый старик.

Оставить его одного после операции всё равно что выпустить котёнка на оживлённую трассу.

Нет уж, без присмотра не отпущу!

Решаю сопроводить пациента к другу, а потом уж препроводить обратно в палату, вниз на этаж.

К моему удивлению, мы направляемся в сектор с частными палатами. Пройдя палату Кирилла мой подопечный уверенно сворачивает к двери налево.

Сама не замечаю, как пролетает время.

Семён Семёныч увлечённо болтает со своим другом, который лежит здесь с переломом шейки бедра. Их разговор то и дело прерывается добродушными шутками: друг в ответ что‑то рассказывает, жестикулирует, а Семён Семёныч заливисто хохочет, на мгновение забывая, что он пациент после серьёзной операции.

Пару раз заходит медсестра и тут же становится частью их весёлой компании. Она ловко вставляет остроумное замечание, все дружно смеются, атмосфера становится ещё теплее.

В груди щемит: как бы мне тоже хотелось вот так беззаботно смеяться с ними, раствориться в этой лёгкой, почти домашней атмосфере.

Но мои мысли в соседней палате, рядом с Кириллом.

Сердце невольно сжимается от тревоги.

Интересно, как он там?

Восстановилось ли его зрение полностью?

Старички снова взрываются хохотом: друг Семёна Семёныча, похоже, выдал очередную искромётную шутку. Я невольно улыбаюсь, но тут же ловлю себя на мысли, что хочу увидеть Кирилла на прощание.

Хоть одним глазком.

Пока они увлечены беседой, решаю тихонько выскользнуть, чтобы украдкой взглянуть на красавчика. Просто убедиться, что с ним всё в порядке.

В палате царит глубокая тишина, нарушаемая лишь едва слышным дыханием Кирилла. Единственный источник света — мягкий лунный луч, пробравшийся сквозь оконное стекло.

Стараясь не шуметь, я опускаюсь на стул рядом с кроватью.

Кирилл спит. Вероятно, действие обезболивающего сделало сон глубоким и мирным.

Его лицо расслаблено, черты стали ещё более выразительными в игре теней и лунного света.

— Ты мне очень сильно понравился. Но я знаю, что не в твоём вкусе. Хотя мне показалось, между нами возникла связь, — шепчу едва слышно, но даже шёпот отдаётся лёгкой болью в горле. — Было так неприятно осознать, что я тебя разочаровала. Прости меня.

Осторожно, почти невесомо, касаюсь мужской ладони, просто чтобы почувствовать тепло, не нарушая его покоя.

А что, если?

Нет, глупость!

— Маша, не надо! — внутренний голос звучит строго, но я уже не в силах его слушать.

Поздно.

Привстаю и склоняюсь над его прекрасным лицом.

Никогда раньше я не целовалась с парнями. Хочу, чтобы мой первый поцелуй был именно с этим мужчиной.

Едва ощутимо касаюсь его губ своими. Легко, трепетно.

И в тот же миг всё меняется.

Кирилл вдруг отвечает на прикосновение. Он резко притягивает меня к себе, обхватив за голову, и целует.

Я словно улетаю куда‑то в астрал. Невесомая-невесомая, лишённая опоры. Как это вообще возможно?

Кирилл целует меня по‑настоящему. Глубоко, уверенно, с какой‑то удивительной силой и нежностью одновременно.

Никогда со мной не случалось ничего более прекрасного.

Всё внутри трепещет, будто тысячи бабочек разом расправили крылья. Я закрываю глаза, позволяя себе полностью раствориться в этом мгновении.

Но Андерин отстраняется первым. Неохотно, словно не желая разрывать эту волшебную связь.

— Ты здесь? — его голос звучит удивлённо, будто он до сих пор не верит в происходящее.

Я киваю.

— Останься со мной. Не уходи.

Взгляд Кирилла буквально впивается в моё лицо: он пытается рассмотреть меня в этой таинственной игре теней и лунного света.