Я вкладываю свою ладонь в его руку, и он тут же её сжимает.
— Скажи хоть слово, хочу услышать твой голос. Ты пахнешь шоколадом.
Чувствую, как жар приливает к щекам: смущение накрывает волной, заставляя сердце биться чаще. Сейчас он может разглядеть моё лицо вблизи. А если он разочарован?
Вдруг сейчас скажет что‑то, что разрушит это хрупкое мгновение?
Сама не понимая зачем, словно повинуясь какому‑то внутреннему порыву, вновь тянусь к его губам. Поцелуй становится глубже, отчаяннее, будто я пытаюсь сказать без слов всё то, что не решаюсь произнести вслух.
Кирилл не теряется ни на секунду.
Его ответ мгновенен и горяч: язык осторожно проникает в мой рот, начинает ласкать нёбо, сплетается с моим языком в нежном, но в то же время страстном танце.
Я готова провести так всю ночь. Но реальность безжалостно врывается в наш укромный мир: где‑то в коридоре раздаётся резкий сигнал вызова врача. Пронзительный, настойчивый. За ним следуют голоса, крики, торопливые шаги…
Сердце падает куда‑то вниз.
Семён Семёныч!
Резко отрываюсь от мужчины, словно меня дёрнули за невидимый поводок. Вскакиваю на ноги и, не раздумывая, выбегаю из палаты.
Коридор мелькает перед глазами, звуки нарастают, отдаваясь эхом в ушах.
— Стой! — доносится мне вслед голос Андерина, полный недоумения и тревоги.
Залетаю в соседнюю палату.
Семён Семёнович бледный лежит на полу. Его друг пытается подняться с кровати, чтобы помочь. Жестом останавливаю его.
Опускаюсь возле старика на колени, аккуратно запрокидываю его голову, приподнимая подбородок.
Быстрым движением проверяю пульс на сонной артерии.
Нет-нет-нет!
Пульс отсутствует.
Зрачки слегка расширены, реакция на свет замедленная.
Остановка сердца!
Немедленно начинаю компрессию грудной клетки, ритмично, глубоко. В голове отсчёт: «Раз‑два‑три‑четыре… вдох…»
Нужен дефибриллятор, срочно!
Но голоса нет, чтобы крикнуть.
О, счастье, в палату вбегает медсестра. В руках у неё автоматический наружный дефибриллятор.
Быстро освобождаю грудь пациента от одежды, накладываю электроды согласно схеме, приходиться учитывать расположение кардиостимулятора.
Аппарат анализирует ритм.
— Всем отойти! — шепчу я на автомате, хотя вряд ли меня кто-то слышит. — Разряд!
Подаю импульс.
Секунда тишины и снова компрессии.
Ещё цикл.
Монитор наконец показывает восстановление синусового ритма.
С облегчением слышу первый самостоятельный вдох пациента. Грудная клетка старичка ритмично поднимается и опускается. Пульс на сонной артерии становится отчётливым.
В этот момент в палату врывается Ульяна и ещё несколько медиков.
— Что здесь происходит? — строго спрашивает кардиолог, быстро оценивая ситуацию.
Пока медсестра рассказывает, как Семён Семёныч упал без чувств, медики осматривают пациента и аккуратно перекладывают его на носилки для транспортировки в отделение интенсивной терапии.
Ульяна поворачивается ко мне: — Мясникова, ты-то как здесь оказалась?
Только открываю рот, как слышу голос Андерина:
— Ульяна!
Мы обе поворачиваемся к двери, где стоит Кирилл. Но смотрит он не на меня, а на Ульяну. Пристально, напряжённо.
— О, Кирилл, — быстро реагирует Ульяна, — тебе лучше вернуться к себе. Я скоро зайду, нужно сначала разобраться с ситуацией.
Кирилл медлит, взвешивая её слова.
— Хорошо. Я буду тебя ждать.
Дверь палаты тихо закрывается за ним. Я вытираю испарину со лба и делаю глубокий вдох. Пульс всё ещё учащённый.
— Ты же на больничном. Ну-ка брысь домой. Ходишь тут, мешаешься! — Ульяна ударяет меня в бок и подходит к зеркалу поправить макияж.
ГЛАВА 8
КИРИЛЛ АНДЕРИН
Значит, моей русалкой всё же была Ульяна!
Может, это действие лекарств? Иначе как объяснить, что Ульяна в моей памяти будто два разных человека?
Ладно запахи и тактильные ощущения. Тут мозг ещё может сыграть злую шутку. Но голос!
Голос человека трудно перепутать, как ни старайся.
А мне упорно кажется, что у девушки, которая спасла меня, был совсем другой тембр: мягче, теплее, с лёгкой искринкой в интонациях. У реальной Ульяны что‑то более ровное, отстранённое.
Её губы были сладкие на вкус как мёд. Нет, слишком банально. Как карамель? Ближе, но всё равно не то сравнение.
Как молочный шоколад с орехами, именно так от неё пахло. Знакомый вкус, который я тоже очень люблю.
Или мне это опять померещилось?
В голове создался идеальный образ, собранный из обрывочных впечатлений и моих тайных желаний. Но когда я вижу реальную Ульяну, понимаю: картинка в моих фантазиях далека от реальности.
Возможно, всё изменится, когда зрение наконец вернётся ко мне полностью?
— Вот и я, — слышу, как Ульяна возвращается в палату. — Как ты себя чувствуешь?
— Отлично.
В голове всё ещё крутится мысль, что несколько минут назад я целовал абсолютно другую девушку. Или это была галлюцинация на фоне лекарств?
— Я могу чем‑то помочь? Ты только скажи, — заботливо уточняет она.
Задумчиво улыбаюсь: — От тебя приятно пахло молочным шоколадом. Не осталось кусочка для меня?
— Что? — возмущённо восклицает Ульяна. — Я не ем шоколад. Кстати, поэтому у меня идеальная фигура. И ни грамма лишнего жира.
Нет, здесь точно что‑то не так.
Моя спасительница с восторгом рассказывала, как в детстве тайком таскала шоколадные конфеты из буфета, пока бабушка не видела. Даже название марки вспомнила.
Я приближаюсь к Ульяне и наклоняюсь к её шее. Настолько, чтобы уловить запах.
— Что ты делаешь? — смеётся она, слегка отстраняясь.
От неё всё так же пахнет ванилью. Никакого морского бриза, никакого шоколада. Совершенно другой аромат.
— Ты не ешь сладкое из‑за запрета отца? — цепляюсь за последнюю ниточку логики.
— Отца? Нет! Мои родители разведены, и я давно не общаюсь с папой. Просто я тщательно слежу за своей фигурой. И у меня строгая диета.
Чёрт подери, кто эта женщина?
— Кирилл, — её тон становится серьёзным, — тебе дали очень сильное обезболивающее. Как доктор я советую хорошо отдохнуть. Утром обязательно зайду тебя проведать.
Ульяна быстро уходит, прикрывая за собой дверь.
Я ложусь на кровать, закрываю глаза и погружаюсь в воспоминания о поцелуе.
Тёплые губы…
Шёпот…
Аромат молочного шоколада с нотками орехов. Или всё‑таки карамели?
Пытаюсь собрать фрагменты воедино, но они разлетаются, как мозаика, которую кто‑то небрежно встряхнул.
Был ли этот момент на самом деле?
Утром, едва раскрыв глаза, я понимаю, что зрение полностью восстановилось. Мир вокруг обретает чёткость: линии становятся резкими, цвета — насыщенными.
Я даже заряжаюсь какой‑то внутренней силой, словно после долгого сна наконец‑то готов действовать.
Теперь я должен во всём разобраться.
Но не успеваю подняться, как в палату заходит медсестра.
— Доброе утро! В соседней палате на полу была записка для Кирилла, — она протягивает мне сложенный листок бумаги. — Видимо, Маша вчера обронила. А другого Кирилла у нас нет.
— Маша? — переспрашиваю, пытаясь уловить связь.
— Да, она была здесь вчера — улыбается девушка будто я должен был запомнить всех врачей в этой больнице поимённо. — Как вы себя чувствуете?
— Отлично, — отвечаю на автомате, но мысли уже далеко.
Разворачиваю записку и начинаю читать.
«Дорогой Кирилл,
я рада, что тебе стало лучше. Всё же купание в ледяной воде посреди осени было не лучшей идеей…
С заботой (и хрипом), Маша».
— Маша!
В груди разливается чувство облегчения.
Значит, со мной была Маша, а не Ульяна. Тогда почему она представилась ею?
Я не сходил с ума, девушек действительно двое!
