Но мне было страшно. Я не знала, что такое счастье. Уже много лет я не испытывала ничего похожего на радость.

Я пила — и не пьянела. От сигарет начинало мутить. Когда мы беседовали с Чжун Юэ на балконе, он каждые несколько минут предлагал мне перекусить. «Поешь еще», — говорил он.

Он сам много ел, и я с ним заодно.

И все же я чувствовала опустошенность и страх. И кошмары почему-то никак не уходили.

Снова позвонил мой профессор:

— Тупиковый зверь все еще у тебя?

— У меня никогда не было тупикового зверя. Не сходите с ума. И отстаньте от меня. У меня все хорошо, как никогда. Я так счастлива, что мне больше нечего желать. Я здорова. Оставьте меня в покое.

Он помолчал немного.

— А почему ты раньше была несчастной? Из-за меня?

— Зачем спрашивать, если знаете ответ?

Кто-то из нас повесил трубку — не помню, я или он.

Рассказ о тупиковых зверях был почти готов. Чжун Юэ готовил для меня все новые и новые блюда. Иногда я водила по его волосам деревянной расческой с частыми зубцами. Длинные пряди так и текли сквозь них, никогда не цепляясь.

Я сказала:

— У тебя такие красивые волосы…

Он улыбнулся:

— Что же в них хорошего? Чем больше волос, тем больше печали.

— Разве ты не счастлив?

— Я-то счастлив, а другие нет.

— То есть тебя печалит несовершенство мира?

Он помолчал, а потом спросил:

— А ты счастлива?

— Да, счастлива, — ответила я. — Правда.

— Вот и хорошо, — сказал он.

В тот вечер я вдруг решила зайти в бар «Дельфин» — не то чтобы мне особенно хотелось выпить, но я соскучилась по старым друзьям.

Я сказала Чжун Юэ:

— Схожу в паб.

— Хорошо, — отозвался он. — Только не задерживайся допоздна.

— Я ненадолго, — кивнула я. — Быстренько заскочу. Еще до полуночи вернусь.

Он взъерошил мне волосы. Ногти у него были острые, очень твердые и слегка царапали кожу головы. Я взглянула ему в лицо — вялое, немного чопорное, — и меня вдруг пробрал озноб с головы до пят. Когда-то, давным-давно, мама говорила мне: звери есть звери, и, как ни посмотри, они всегда будут не такими, как люди.

Уже сидя в баре «Дельфин», я все еще размышляла об этом. Из головы никак не выходили его руки, вернее, звериные когти вместо ногтей и костяные шпоры на лодыжках. Я еще раньше заметила, что он изодрал в клочья одну из диванных подушек. Ничего страшного, конечно.

Но я его приручила. Моего тупикового зверя.

Краем уха я услышала, как мужчина неподалеку говорит о недавно умершем критике. Потом кто-то еще сказал:

— Кто знает, как умер этот парень. Он звонил мне недавно и, кажется, был на седьмом небе. Сказал, что приручил зверя. А чуть погодя уже рыдал. Его зверь ушел.

— Наркоты перебрал, — хмыкнул другой. — Это всё его фантазии. Хотел бы я посмотреть, как бы он притащил в дом зверя. Да, у нас же здесь есть специалист, — он подтолкнул меня локтем. — Бывает такой вид — тупиковые звери?

— Да, — сказала я. — У меня у самой такой есть.

Едва эти слова сорвались с языка, как я в отчаянии подумала: о нет, только не это! Пить надо бросать, вот что.

— Э-э?.. — Вид у мужчины был ошарашенный. — И у вас тоже? А вашего как зовут? Этот парень говорил, что его зверя звали Чжун Юэ.

Я окаменела. Критик умер через неделю после того, как приручил Чжун Юэ.

Я поспешила домой и вскочила в лифт. Дрожащей рукой нажала кнопку звонка. Нет ответа.

Только с третьей попытки я сумела вставить ключ в замок. Толкнула дверь и позвала Чжун Юэ по имени. Молчание.

Мой зверь исчез.

На сердце у меня пустота. Он пришел, когда я была совсем одна, а теперь его нет, и я опять совсем одна. Так нельзя. Я чувствовала себя опустошенной. Мне хотелось врезаться в стену головой. Вместо этого я рухнула на диван и стала глядеть в пространство.

Я сидела одна и глупо смеялась сама с собой. Я не ощущала ни печали, ни отчаяния, как ожидала, — только радость. Сидела одна и все смеялась, смеялась…

Столько приятных воспоминаний. Вот мы с Чарли пьем в баре «Дельфин», стараясь ни на рюмку не отстать от соседнего стола на пятнадцать человек. А как-то раз мы с ним отправились в загородный поход. Он притащил с собой трех девиц, и их ревнивое состязание за его внимание смешило меня до слез, хотя я вроде как тоже девушка.

А когда-то мама делала для меня медовый торт — правда, пекарь из нее был никакой. Вкус получался отвратительный, но не могла же я ей об этом сказать. Так я научилась льстить. Потом я льстила своему профессору. Он говорил, что я умная, и я всячески давала ему понять, какой он умный. Отличные оценки на всех экзаменах, место в лаборатории еще до окончания учебы… Он водил меня по конференциям и представлял всем как свою лучшую ученицу…

И вдруг — боль. Ни с того ни с сего — острая, режущая. Я очнулась, опустила взгляд и в ужасе выронила нож. Когда я успела его взять? Запястья были все изрезаны крест-накрест. Кровь еще какое-то время текла, потом стала подсыхать.

Я разглядывала порезы, не чувствуя ничего, кроме веселья. Это было не страшно — наоборот, забавно. Я позвонила приятельнице и сказала:

— Хочешь анекдот?

Сквозь смех я рассказала ей о том, что случилось. Она, кажется, пришла в ужас:

— Что с тобой? Ты что, с ума сошла?

Я повесила трубку.

Зазвонил телефон. Мой профессор.

— Сейчас же иди в лабораторию! — приказал он.

— Не пойду, — ответила я. — У меня все в порядке. Что мне делать в этой проклятой лаборатории?

В его дрожащем голосе звучал такой страх, какого я в нем еще никогда не слышала.

— Иди скорее! Если не хочешь погибнуть!

Я все смеялась.

— А если и погибну, так что? Я не боюсь. Я была бы счастлива умереть.

Он тонко, по-женски, взвизгнул:

— Не уходи никуда! Я пришлю кого-нибудь за тобой!

— Ладно, — усмехнулась я. — Я не против повидать Чжун Ляна, может, его и пошлете?

— Перестань смеяться! — взмолился он. — Что тут смешного? Разве тебе не грустно оттого, что я тебя больше никогда не увижу? Ты что, не помнишь, как ты ушла? Ты уже не вернешься. Мы тебя больше не увидим. Это что, не вызывает у тебя никаких чувств?

— Нет, а что? Я вообще ничего не чувствую.

Я слышала, как он всхлипнул.

— Ну почему ты такая упрямая? Ненавижу тебя! Так бы и убил.

У меня кольнуло сердце. Я почувствовала слабость.

— Что вы сказали?

— Ненавижу тебя. Хоть бы ты умерла уже.

Новая боль.

— Неправда.

— Правда. — Голос у него был твердый, как скала. — Я тебя с первого взгляда возненавидел. Все, что я сделал за свою жизнь, — все это только для того, чтобы тебя уничтожить. Ненавижу тебя, ненавижу!

Я обмерла и не сразу смогла выговорить:

— Мне очень грустно.

— Грусти сколько хочешь. Ненавижу тебя!

Все мысли в голове остановились. Я повесила трубку.

Но через минуту я уже снова смеялась. Как будто ничего не произошло. Я пошла на кухню, разогрела остатки пельменей и растворимый суп с морепродуктами, насвистывая про себя: «Я просто одинокая художница…»

Широко раскрытыми глазами я смотрела, как мои руки погружаются в кипящую воду и вылавливают пельмени один за другим. Было горячо, но не все ли равно? Вкус у пельменей был восхитительный. Я была так довольна, так счастлива!

Очнувшись, я увидела Чжун Ляна в клетчатой рубашке: он сидел передо мной и читал мой рассказ.

Вспышка боли. Руки забинтованы.

— Что случилось? — спросила я.