Медсёстры взволнованно перешёптываются. Доктор вручает мне список лекарств. Объясняет схему ревакцинации от столбняка. Назначает график перевязок. Стараешься всё запомнить, но кажется, что мозг превратился в холодец.
...
Добираемся до дома братьев на такси, храня гробовое молчание. Макар тупо смотрит в окно, почти не моргая. Лицо Макара настолько побледнело так, что тени вокруг глаз кажутся лиловыми синяками. В больнице он немного смыл кровь с лица и рук. Но на одежде остались засохшие бурые пятна. Ему вкололи седативное, чтобы хоть как-то удержать его на месте. Он молчит всё это время, борясь со сном.
— Аля, — хрипло зовёт меня парень.
Вздрагиваю от этого обращения, так тебя называл только Макс...
— Да, — тихо отзываюсь я, голос звучит тускло, будто из другой реальности.
— Давай поедем к тебе сейчас... Я не могу... Он там... Я не... - слова обрываются, смешиваются в бессмысленный поток, но я понимаю о чём он говорит.
— Ладно... Я только возьму сумку и захвачу тебе что-нибудь переодеться. Ты посиди в машине.
...
В квартире стараюсь не смотреть в сторону ванной. Беру первые попавшиеся вещи из шкафа Макара, хватаю свою сумку и пулей вылетаю на лестничную клетку, захлопнув дверь.
...
Водитель довозит нас до моего дома, Макар флегматично открывает дверь, и почти вываливается на улицу. Подставляю ему плечо, и он покорно бредёт рядом, опираясь на меня.
— Голова кружится, — объясняет он.
— Надо было остаться в больнице. Ты потерял много крови. У тебя давление упало...
— Хуйня... Не впервой...
Довожу его до квартиры, щёлкает замок. Так непривычно видеть знакомые родные стены, после всего произошедшего. Макар скидывает кроссовки, и без сил валится на диван. Помогаю ему снять испачканную кровью толстовку. Он болезненно кривится, двигая рукой.
— Только... Не стирай её... - тихо просит он.
— Хорошо...
Накрываешь его пледом, и выключаю свет. Некоторое время сижу рядом, положив руку ему на грудь, чувствуя его сердцебиение кончиками пальцев. Когда дыхание выравнивается, а лицо его расслабляется, трогаю его лоб. Благо, жара нет.
В призрачном свете фонаря, падающего из окна, он выглядит таким хрупким и тонким. Вроде совсем мальчишка... Хочется обнять его и сказать, что всё будет хорошо, всё пройдёт, купим новую собаку. Но эти сказки подходят только детям. В реальной жизни всё намного сложнее. От нас ушла не просто собака, это был член семьи, их брат и глаза Матвея. Существо бесконечно умное, доброе и преданное. Макар весь остаток жизни будет корить себя за то, что не уберёг его.
Как я узнала из разговора полицейских с соседями, тот гопник кинулся на Макара с ножом, а собака впилась ему в руку. Бандит нанёс Оскару несколько ударов в брюшину, что почти сразу убило его. Макар кинулся на мужика, и получил ножом по руке. Потом из машины выскочили дружки молодчика, затащили его в салон, и уехали.
"Жизнь так жестока к этим парням..."
Оказавшись в своей родной кровати я наконец-то даю волю чувствам. Рыдания рвутся из груди, слёзы текут ручьями по щекам. Истерика сносит все опоры сознания, повергая меня в тёмную пучину горя и отчаяния. Щелчок дверной ручки на секунду возвращает меня в реальность.
— Это я... - слышу голос Макара.
— П-п-ппрроххход-ди... - всхлипывая, приглашаю его войти.
Он садится рядом на кровать, и кладёт уцелевшую руку мне на спину. Из моей груди снова рвётся отчаянный стон.
— Шшшшш.... - он гладит меня почти по-отечески, будто папа успокаивает свою крошку-доченьку, разбившую коленки. — Шшшшш....
Так проходит неизвестно сколько времени. Когда буря утихает, обнаруживаю себя возле Макара. Он лежит рядом, а я на нём, уткнувшись лицом в его грудь. Его горячая кожа мокрая от моих слёз. Здоровая рука мягко гладит меня по волосам и спине.
— У тебя есть успокоительное? — спрашивает он.
— Д-д-да, где-то корвалол есть...
— Накапай себе... И мне...
...
Выпиваем горькую воду с каплями, и вскоре засыпаем тяжёлым сном, уставших измотанных горем людей. Мы лежим тесно прижавшись друг к другу, без какого-то намёка на интимность. Но именно это делает момент особенно ценным. Это больше, чем страсть и похоть, стимуляция и проникновение... Это диффузия душ, когда кажется, что человеческие ауры слились в один радужный кокон. В этот момент каждый из нас — утопающий, и каждый из нас — соломинка... И мы держимся друг за друга из последних сил.
ГЛАВА 39. ПРОЩАНИЕ
Просыпаюсь от того, что стало нестерпимо жарко. Одежда намокла от пота, и прилипла к телу.
"Боже, что со мной?"
Глаза не открываются, голова налита свинцом, а конечности затекли. Что-то тяжёлое придавило меня к кровати, и не даёт пошевелиться.
"Господи... Что это?"
С трудом разлепляю тяжёлые веки, и понимаю, что Макар лежит рядом, закинув на меня ногу, а его забинтованная левая рука покоится на моём боку.
"Блин! Он такой горячий, как печка! Неужели жар?"
— Эй... Макар, проснись... - дотягиваюсь до его лица, и легонько похлопываю по щеке, она немного шершавая от двухдневной щетины.
Он сонно моргает глазами, пытаясь сфокусировать взгляд.
— П-привет... - увидев свою позу, он резко дёргается, убирая руку, и тут же корчится от боли. — Ай! Блять!
— Всё нормально... Не дёргайся...
— Прости, это не специально... Видимо во сне...
— Говорю же, всё нормально...
Макар освобождает меня от давления своих конечностей, и я наконец-то могу подняться с кровати.
— Мне кажется, что у тебя жар. Надо измерять температуру.
— Я всегда такой... горячий.
— Хм... Возможно, но мне надо убедиться. Заражение крови — не шутка.
— Эмм... У тебя есть обезболивающее? Рука болит, пиздец...
— Да конечно. Сейчас принесу...
...
Меняю одежду на сухую и чистую, беру градусник, стакан с водой и таблетку.
"Так странно... Он у меня дома... В моей кровати... Какой-то сюр..."
Воспоминания о вчерашнем вечере болезненным эхом отдаются в голове и сердце.
"Надо же ещё похоронить Оскара..."
...
Возвращаюсь в спальню. Макар выглядит очень плохо, он бледный и болезненный.
— Температура нормальная, слава Богу, — говорю я, выключая градусник.
— Я говорил тебе, что всегда такой горячий...
— А я, наоборот, всегда мёрзну и руки холодные, смотри... - в порыве беру его ладонь, он сжимает мои пальцы, но не двигается, только молча смотрит в глаза.
Одёргиваю руку, как будто прикоснулась к кипящему чайнику.
— Я не кусаюсь... Чего ты дёргаешься?
— Я просто, — не могу подобрать слов.
— Знаешь, я всё понимаю... Не дебил. Я не сделаю ничего такого о чём буду потом жалеть...
— Я тоже...
— Просто, хотелось подержать тебя за руку. Мне так хуёво... Не физически... Ты понимаешь...
Слеза медленно скатывается по его щеке, потемневшей от щетины. Сажусь в кровати рядом с ним, и беру его руку.
— Так?
— Да, — он сжимает мою ладошку, и отворачивается.
— Не сдерживайся... Ты можешь поговорить со мной... Или поплакать...
Его глаза подёрнуты влагой, кончик носа покраснел, а подбородок дрожит как у обиженного ребёнка.
— Знаешь... Я же хотел отказаться от боя. После разговора с тобой... Но теперь... Я убью его!
— Не стоит... Оскара не вернуть...
— Господи... Я... Как я скажу Матвею об этом? — стонет Макар.
— Он отдал свою жизнь, за тебя. Не подведи его...
— Не подведу... И даже больше, — он стискивает зубы, глаза наливаются кровью.
— Месть обоюдоострая палка...
— К чёрту лирику... Он будет ссать кровью... Этот уёбок... Иначе, я не прощу себя до конца жизни, — его голос дрожит от напряжение и невыплаканных слёз.
— Ох... Мак... Пожалуйста не надо... Ради меня, — мою я, в слабой надежде, что он прислушается.
