Сейчас воротился домой а без меня был Тришин и записал свое имя.

Милочка моя Аня, из письма твоего, которое получил вчера перед вечером вижу, что ты еще не получила моего письма, не смотря на то что я послал его в день приезда сюда, т.-е. в Четверг вечером, там на многие твои вопросы есть ответы. Я послал тебе и деньги, которые ты теперь, когда дойдет это письмо, уже наверно получила. В твоем милом и добром письме всего более мне тяжело было прочесть о твоих припадках (потери зрения). Стало быть и ванны тебе еще ничего не помогли. Ах, Аня, до чего это дойдет! Как ужасно мне думать о твоей хворости в виду того что я могу умереть и что тогда с тобой и с детьми и с твоей хворостью. Неужели никак нельзя излечить? Но хорошо что хоть написала. Ради бога не бойся и впредь что растревожишь меня, пиши подробно о твоем здоровье, подробно и акуратно, а не будешь писать, я еще пуще буду думать дурное. Все буду подозревать что скрываешь? Слышишь?

Известия о детях и о том что они меня жалели на меня ужасно подействовали; не поверишь как мне здесь без вас тяжело. Милая Люба! Не напророчила б она что я никогда не приеду. Да и Федя, милый Федя. А между тем действительно перспектива впереди претяжелая и я очень-очень может быть не приеду к 15-му. Дела так слагаются. Из 700 полученных рублей я истратил 100 Печаткину, 100 тебе, 100 долгу в кассу Гражданина 50 хозяину, 75 Ив. Г-чу, 50 жалов. [П-чу пи] секретарю Редакц.; Сегодняшн. № Гражданина Сотрудник, до 150 р., наконец отдал Тришиным, жалование служителю, купил зонтик и в кассе у меня всего на все 64 р. Теперь слушай: За следующий № в понедельник надо никак не меньше уплатить как 125 р. Предположим я обойдусь, но вопрос: с чем я попаду к Вам и на что доеду? Между тем Ив. Гр-чь еще сегодня заходил ко мне; об Образцовых[175] ни слуху ни духу, он спешил к Архангельскому[176] – и ведь очень возможно, что он пожалуй и в июле еще ничего не получит.

Но положим что к концу недели Образцов приедет и деньги будут. [Деньги] Дело в том что мне надо отсидеть мой двухдневный срок. Когда то еще прокурор распорядится, напишет отношение в полицию, та приедет за мной, и вот как раз подгонят дело к пятнице или субботе. И я чувствую что это непременно так будет.

Но пусть эту субботу нельзя, но на той неделе к 20, т. е. к пятнице надо ждать Мещерского и Победоносцева[177], а ну как их ждать тоже неделю, т. е. уже до 27? Меж тем я уже уведомил Мещерского сам письмом что 14 Июля уеду и только к 19 возвращусь, так чтоб знал если хочет застать меня, и вот он приедет, а меня нет!

И так видишь, Аня, что если не удастся приехать к 15, то пожалуй и до Августа не удастся! Я сижу и просто в отчаянии. А между тем надо непременно писать статью. Суди о моем положении. И вот получил твое письмецо и так захотел к Вам. Милые Вы мои не могу я с Вами врозь жить. А между тем надо. Чтоб ч. взял мое положение!

[Вчера] В Воскресение приходила ко мне Анна Николаевна, расспрашивала о тебе и посидела часок. У них там тоже хлопоты: денег страшно тонко, все заложено, за вещи страшно мало дают, маленький все кричит, а служанки грубят и не слушают. Ив. Гр-чь в отчаянии главное потому что откладывается его отъезд искать имение. Стало быть сильно же он верует что непременно и скоро получит, но его вера может и не сбыться. А если сбудется, то тотчас же должно быть уедет, так что нам например серьезно и переговорить нельзя будет с ним на счет займа. Ктому же должно быть ему вексель дадут а деньги мизерные.

Я уже не хожу обедать в трактиры, а готовлю дома. Александра готовит не совсем скверно и кажется все таки выйдет дешевле. Посмотрю и погляжу дальше.

Тришины приезжали ко мне и пили кофей, жаловались на Пашу, были ужасно вежливы и любезны, получили проценты и уехали.

В Воскресение я ходил в Летний Сад на иллюминацию. Но мне до того стало скверно и тоскливо, что я не дошел и до средины сада повернул домой и прошел пешком. Правда проиграл рубль в лотерею, но и только. Анна же Николаевна опять что-то выиграла.

Кроме этого никуда не ходил и никого кроме сотрудников да Пуцыковича не видал. Вместо того чтоб писать, вот уже второй вечер читаю статьи, накопившиеся в Гражданине. Эту работу ставят ни во что. А что она стоит, сколько берет времени, доводит до одурения и отупения. Решительно я становлюсь совсем злым.

Милый мой голубчик, если ты отдашь рублей 50 хозяину, то довольно ли у тебя останется? И вообще уведомляй меня чаще и об деньгах заранее, чтоб я мог приготовиться и как нибудь перехватить. Впрочем теперь все надежды что Ив. Гр-чь получит. Если же его надуют, то и мы провалимся.

Ну а что я без тебя то буду, если недели три-четыре прийдется не увидать? Друг мой не знаешь ты как я тебя люблю. (Зачеркнутa одна строчка.) Но что об этом. Крепко обнимаю тебя и цалую (хотя эти поцалуи в письме ничего не стоят). Повторяю, я без Вас жить не могу.

Детишек цалую бесконечно. Говори с Любой [со мной] обо мне, говори что я очень скоро приеду, и гостинцев привезу и пишу что люблю ее очень и по ней тоскую. Боюсь чтобы Федя не забыл меня совсем. Напоминай и ему. Ведь ей богу если месяц не приеду, он меня и не узнает! Цалуй их и люби. Да слушай Аня: Если чуть-чуть, лишь только чуть-чуть ты нездорова – сейчас пиши. Иначе я надумаюсь и намучаюсь. Пиши чаще.

Я было уже хотел ехать в пятницу на почту, чтобы отослать 100 р. отцу Ивану, как пришел Ив. Г-чь, я и попросил его отослать, потому что дел был полон рот. Прощай, обнимаю вас всех а тебя пуще всех.

На поле четвертой страницы написано:

Р. S. Всего больше боюсь задержки от суда. Вот уже Вторник, а никаких оттудова известий. Пожалуй еще неделю не посадят. Если не посадят до Субботы и если деньги будут, то наверно приеду.

Милый мой голубчик Аня, тотчас же и отвечаю тебе, ибо после с вечера буду так занят что не найду и свободной минуты. Пишу обычную проклятую статью. Надо написать к завтраму утру, к 8 часам, 450 строк, а у меня написано всего 150. Между тем я все более и более как [дур] будто дурею и решительно стал ужасно туго писать. Голова постоянно не свежа. Это голубчик мой очень серьезно для нашей будущности. Я решительно стал замечать, уже с месяц тому назад, различие между легкостию моего писания в Дрездене и тягостию здесь. Приписываю тому, что редакторство своими беспрерывными мелкими заботами, суетней мне несвойственной и проч. решительно давит меня, так что долго придется отдыхать после этого проклятого года. А еще придется-ли?

Твоим письмом доволен, твои письма меня всегда радуют, и чего ты извиняешься что нечего писать? Напиши что нибудь и того довольно. Теперь к делу. Аня, я в большом горе: решительно не предвижу возможности поехать к Вам после завтра или даже в Воскресение, а может быть и бог знает до которых пор. Все дело стало – за деньгами. У меня всего на все, 50 р. Между тем номера Гражд. стали ужасно дорого оплачиваться. В следующий понедельник мне надо выдать 130 руб. (minimum) а где я возьму? Не выдать же ни за что нельзя: есть писатели новые и марать журнал, неуплатой, невозможно (Зачеркнуто две строчки.) Да и вообще никому нельзя задолжать: тотчас же разнесется слух, что Гражданин не платит. До завтра т.-е. до конца писания об этом думать не буду, но с завтрашнего дня попробую заложить часы у Ив. Григорьевича знакомого жида (который ему же перестал давать деньги) рублей за 80 кабы! Не знаю удастся-ли! Что же до Ив. Григорьевича, то его и Ан. Н-ну я часто видаю. Вчера хотел было ехать к ним на дачу на именины О. К-ны, так как он очень звал, но стала дождливая погода и я не поехал. Он взял всего у меня 75 руб. и в ужасном, болезненном волнении и беспокойстве что никаких ровно известий об Образцове. На днях отправил туда телеграму в 40 строк и грозит судом.