Но помимо историко-литературного и общественного характера письма имеют биографическую значимость там, где налицо высказывания писателя о себе и своих близких. Надо отметить, что в письмах внутренний рост художника Достоевского не получил полного отражения; письма больше рисуют его как семьянина, богато освещают его внутренний мир как отца и мужа. И лишь письма о Пушкинских торжествах должны быть выделены, как страницы исключительно ценных признаний великого писателя о событиях тех дней.

Автобиографические черты особенно ярки в письмах первого периода. Опуская детали и мелочи повседневной жизни, отметим наиболее существенное – это овладевшую Ф. М. страсть к рулетке. Настроение Ф. М. в месяцы увлечения азартной игрой резко колеблется: приподнятый, уверенный в выигрыше тон сменяется при проигрыше (а такие случаи не раз были) печальным, подавленным чувством сожаления и огорчения от того сознания, что на эту страсть пошли буквально последние средства. Федор Михайлович, в порыве охватывавшей его страсти, пускался на последние меры в целях отыграться и, как видно из писем, спускал буквально все, что имел с собой…

Страсть была болезненная, изживалась Ф. М. тяжело, и поистине трогательно его признание в том, что, в конце концов, он преодолел эту страсть… С религиозной точки зрения взглянул на свою привязанность Ф. М. и в письме 4 апреля 1868 года заявил: «Да, мой друг, я верю, что, может быть, бог, по своему бесконечному милосердию, сделал это (проигрыш всего. – Прим. Н. Б.) для меня беспутного и низкого, мелкого игрочишки, вразумив меня и спасая меня от игры, а стало быть – и тебя, и Соню, нас всех, на все наше будущее!.. Эта мысль мерещилась мне еще до отъезда моего сюда; но она только мерещилась, и я бы низа что ее не исполнил, если б не этот толчок, если б не эта беспутная потеря последних крох наших…» Конечно, потеря «последних крох» отрезвила Достоевского.

Об игре Федора Михайловича в рулетку в эти годы знали и раньше. Из письма его к А. Н. Майкову 16/28 августа 1867 г. точно был известен факт его проигрыша в Бадене. Письма к жене свидетельствуют, что эта страсть была длительной и не раз увлекала Ф. М. на опасный путь, так как почва для нее в эти тяжелые в материальном смысле [времена] (как это видно из воспоминаний Анны Григорьевны и писем самого Федора Михайловича) была благоприятной. Без сомнения, надежда поправить безденежье, материальный расчет гораздо больше играл роль в поездках Ф. М. в Saxon les Bains, чем психологическая предрасположенность, душевная страсть. Для решения этого вопроса, небезразличного для изучения психологии писателя, письма дают верный источник и богатый материал. Письма дают исследователю творчества Достоевского возможность определить (ретроспективным способом), какие переживания, связанные со страстью к рулетке, были знакомы душе творца романа «Игрок» и нашли отражения в созданных образах – героях этого романа.

Письма второго периода, с момента возвращения на родину до 1880 года, – интересны, поскольку в них главным образом сказался Федор Михайлович как внимательный, чуткий и любовно относившийся к детям отец и семьянин. В письмах есть упоминания о ряде лиц – современниках, с которыми встречался и работал Федор Михайлович, особенно как редактор журнала «Гражданин», но это все штрихи, правда, небезразличные, но краткие.

Нам теперь хотелось бы читать в письмах подробные, мотивированные оценки Достоевским лиц и событий, но он иногда скользит только по их поверхности, намеками объясняя суть дела посвященной во все Анне Григорьевне. И все-таки перед нами пройдут крупные современники Достоевского: Победоносцев, Вл. Соловьев, А. Майков, Н. Н. Страхов и даже сама Анна Григорьевна в откровенных оценках Достоевского.

Вместе с тем облик самого Ф. М. здесь раскрывается неожиданно новыми, подчас наименее известными и наиболее человеческими сторонами. Скупо, но все же автор «Подростка» поделился ценными признаниями о ходе своей работы над планом этого романа в Эмсе летом 1874 г. Обрисовывается в сообщениях Ф. М. запутанное, длившееся годами дело о наследстве, доставшемся всем Достоевским после тетки Куманиной. Из писем видно, что Ф. М. принимал горячее участие в этом процессе[2].

Письма Федора Михайловича о Пушкинских торжествах 1880 г. в Москве, когда он, как представитель Славянского благотворительного общества, произнес 8 июня свою знаменитую Речь, обнимают собой время с 23 мая по 8 июня того года.

Значение этих писем, как представляющих чрезвычайный литературный и общественный интерес, определено Анной Григорьевной безусловно верно. В письмах Ф. М. ярко отражена картина тех дней, когда люди разных мировоззрений сошлись около памятника Пушкину, чтобы продумать до конца, что такое Пушкин, и высказать свое искреннее, убежденное слово.

Ф. М. в письмах раскрывает картину борьбы двух непримиримых направлений общественной мысли того времени и отмечает свое участие в этой борьбе и значение своего голоса.

Живая и нетерпеливая односторонность современников сказалась и в письмах Ф. М. Он пишет 28–29 мая Анне Григорьевне: «Остаться здесь я должен и решил, что остаюсь… Дело главное в том, что во мне нуждаются не одни любители Р. Словесности, а вся наша партия, вся наша идея, за которую мы боремся уже 30 лет, ибо враждебная партия (Тургенев, Ковалевский и почти весь университет) решительно хочет умалить значение Пушкина, как выразителя русской народности, отрицая самую народность». А дальше о себе, о том, почему он значителен как представитель: «Оппонентами же им, с нашей стороны, лишь Иван Сергеевич Аксаков, – Юрьев и проч. (не имеют веса), но Иван Аксаков и устарел и приелся Москве. Меня же Москва не слыхала и не видала, но мною только и интересуются. Мой голос будет иметь вес, а стало-быть и наша сторона восторжествует. Я всю жизнь за это ратовал, не могу теперь бежать с поля битвы. Когда Катков сказал: "Вам нельзя уезжать, Вы не можете уехать" – человек вообще не славянофил, – то уж, конечно, мне нельзя уехать».

Об умалении значения Пушкина, конечно, никто и не думал. Это ложная предубежденность, плод партийного пристрастия Ф. М., верившего, что подлинная правда только в устах и сознании человека своей группы. Еще не видя ни Тургенева, ни других инакомыслящих, Ф. М. уже жил этой мыслью. Предугадывая это расхождение взглядов, Ф. М. перед поездкой в Москву писал К. П. Победоносцеву 19 мая так: «Должен ехать в Москву на открытие памятника Пушкина. И оказывается, как я уже и предчувствовал, что не на удовольствие поеду и даже, может быть, прямо на неприятность. Ибо дело идет о самых дорогих и основных убеждениях. Я уже и в Петербурге мельком слышал, что там, в Москве, свирепствует некая клика, старающаяся не допустить иных слов на торжестве открытия, и что опасаются они некоторых ретроградных слов…»[3]

В письме 5 нюня к Анне Григорьевне Ф. М. отмечает раскол партий как факт, угрожающий, по его мнению, раздором: «Подходил ко мне Островский – здешний Юпитер. Любезно подбежал Тургенев. Другие партии либеральные, между ними Плещеев и даже хромой Языков, относятся сдержанно и как бы высокомерно: дескать, ты ретроград а мы-то либералы. И вообще здесь уже начинается полный раздор. Боюсь, что из-за направлений во все эти дни, пожалуй, передерутся».

На фоне изображаемой Ф. М. борьбы этих общественных групп и идейных направлений проступает заинтересованность самолюбивого Достоевского в своем успехе. В письме 27–28 мая он пишет: «Если будет успех моей речи в торжественном собрании, то в Москве (а стало-быть, в России) буду впредь более известен как писатель, т.-е. в смысле уже завоеванного Тургеневым и Толстым величия»[4].

Речь Ф. М. имела необычайный успех. Ей одинаково рукоплескали в тот день как Аксаков, считаемый главою славянофилов, так и глава западников – Тургенев.