— Он что, сам их рисовал? — удивился Иван Ильич, листая плотную бумагу. — Или у них там, в Париже, и вправду умеют чертить по приборам?

Я ничего не ответил. Второй раз за день в груди сжалось холодом. А Кутузов, уже не удивлявшийся ничему, хмыкнул:

— Все идет к войне. Этот наш Бонапарт, как я погляжу, готовится наперед, почти по-немецки, четко, но… с перебором. Рано еще для него. А может, и поздно уже. Кто их разберет, этих лягушатников.

Перевел взгляд на меня:

— Гриша, голубчик, свои чертежи пока не бросай. Все может пригодиться. Мне в этом году спокойной службы не видать, чую нутром.

Мои вечера теперь были не просто уединенными. Я работал в теле Довлатова, будто от этого зависело выживание не только мое, а всего временного потока. Разработки с каждым днем становились более сложными. Теперь сознание применяло память не только навыки станочника, но и разрабатывала новые идеи, которых я прежде не знал. Из-под линейки с циркулем выходили уже не просто улучшенные мушкеты, уже не только приборы ночного видения, а нечто гораздо масштабнее. Я начал проектировать новые лафеты для полевой артиллерии, подвижные, с системой компенсации отдачи. Это было еще грубо, немного недоработано, но я знал, что Иван Ильич с командой мастеров и умельцев поймет мои идеи, адаптируя их для своего времени. Изобрести самонаводящуюся ракету или авиационную бомбу мне мешало отсутствие знаний, но на уровне мастера-станочника я мог сконструировать что-то для артиллерии XIX века, а Иван Ильич умел воплощать эти конструкции в жизнь.

Когда я показал ему принцип нового затвора для пушек, он долго молчал, потом сказал:

— Вот ведь что… А ведь такое и не снилось нашим артиллеристам. Это не просто улучшение. Это… уже совсем новая пушка.

Я кивнул.

Это и была точка излома.

В начале марта, в один из холодных рассветов, когда над Неманом еще висели тяжелые туманы, в Вильно прибыл курьер с новой депешей. Кутузов читал е как всегда одним глазом, медленно, без эмоций, а потом протянул мне:

— Вот и подтверждение милый мой Гриша. Александр вызывает всю нашу контору в Петербург. Пишет: «Дорогой Михаил Илларионович! Возможно, скоро понадобятся ваши дипломатические таланты…» И так далее и прочее. О чем это говорит, голубчик?

И сам же ответил:

— А говорит это о том, что, помилуй бог, я наконец-то расцелую свою Катерину Ильинишну!

Ветер за окном качнул липу, и с нее слетела первая зеленая пыльца. Начиналась весна 1811 года. Все шло размеренно, уж слишком размеренно. Мы жили в Вильно уже почти год. Кутузов справлялся с губернаторскими обязанностями, нередко браня чиновников за нерасторопность, но в душе тосковал по фронтовой пыли и солдатскому строю. Вечерами подолгу сидел в кресле с рюмкой мадеры в руке, глядя в окно, а я все чертил и чертил, превращаясь из адъютанта в технического инженера. Все больше времени уходило не просто на схемы, но теперь и на вычисление формул. Просчитывал сопротивление металла, угол отклонения траектории, точку отдачи и способ ее гашения. Я уже не чертил наобум. Отныне я делал это как изобретатель-конструктор, опираясь на законы, которые еще не были здесь открыты, в этом измерении девятнадцатого столетия.

Иван Ильич заглядывал все чаще и уже не смеялся над моими чертежами. Теперь он садился рядом и брал лист в руки.

— А вот это, друг мой, ученый… — шутя, спрашивал он, показывая на подпружиненный клин у основания ствола. — Этим у нас гасить отдачу должно?

— Да, — кивал я. — Не полностью, но заметно. Выиграем по точности.

— А из чего кузнецы это выковать смогут? У нас таких сплавов нет.

Я улыбался.

— Пока нет. Но мы попробуем.

За стенами кабинета все было по-прежнему. Город, улицы, чиновничья переписка, крестьяне, недовольные налогами, дорожные ведомости и отчеты от губернаторских волостей. Но кое-что продолжало меняться. Очень медленно, я это чувствовал. Откуда у меня появилось такое чутье, сам не ведал. Казалось, Кутузов стал получать бумаги раньше срока. Почта, будто сама собой, приходила на день-два быстрее. Как-то раз он удивленно спросил:

— Да что ж это такое, помилуй бог? В Петербурге, что ли, у них теперь часы вперед пошли?

На дорогах стало больше движения. Курьеры сновали туда-сюда. Купцы шептали о новых пошлинах, торговцы в порту говорили, что французы в Германии ведут себя не так, как раньше. Где-то стало напряженнее, где-то, наоборот, подозрительно спокойно. В воздухе висела та самая невидимая вибрация, которая предшествует чему-то большому, но пока непонятному. Моя сущность человека двадцатого века в теле адъютанта Кутузова все еще не знала, куда ведет новая ветвь истории. Ее не замечали те, кто жил по обыденности, но я ведь был здесь чужаком не в своем измерении, верно?

И, словно в подтверждение моих ощущений, 5 марта пришло письмо с юга. Почерк был узнаваемый:

'Голубчик Довлатов!

Пишу из Новочеркасска. Ветер у нас стынет по утрам, а к полудню жарит. Гляжу я на твою штуковину для наблюдений ночных, и скажу тебе, что это чертовски удобно! Спасибо. Да и по мушкетам твоим солдаты с ума сходят. Хвалят, что точны, будто сам черт в прицел дует.

Враг пока дремлет. Но я, брат, чую, что с запада ветер крепчает. Тут нужен ты. Пиши, если еще что придумаешь.

Твой преданный,

Матвей Платов.'

Отложив письмо, поднес к виску ладонь. Матвей Иванович как всегда был верен себе. Откровенно не зовет в гости, но намекает.

Вечером, когда в доме уже стихли шаги и хозяин задремал в своем кресле, я снова разложил чертежи. На них была новая идея — не просто устройство, а платформа управления огнем. Прообраз будущей системы координатной привязки орудий на местности. Примитивно, через металлические рейки, отвес и угломер, но это было уже начало наведения. И когда я провел первую линию по диагонали листа, вдалеке раздался тихий, как щелчок, звук.

Что-то щелкнуло, но не в доме. Снаружи. Потом послышалось характерное карканье. Я поднял глаза. За окном плыло белесое небо весеннего Вильно. На нем медленно, с какой-то зловещей уверенностью, летела стая черных ворон.

В эту секунду я понял: история уже больше не будет прежней. Она стала убыстрять свой ход времени, благодаря моим разработкам.

Накануне отъезда весь дом будто погрузился в оцепенение. Даже слуги ходили тише обычного, словно инстинктивно чувствовали, что грядут перемены. Хозяин еще не уехал, но его уже не было. Он мысленно покинул эти стены, этот сад, улицы, по которым мы гуляли долгими вечерами.

Ночью я долго не мог уснуть. Сквозь тонкую стену доносился его кашель и тяжелые шаги. Он не спал. Знал, что впереди не просто новая должность, а дорога, от которой уже не будет возврата. Я лежал с открытыми глазами и думал о том, как быстро отдаляется прошлое, хотя календарь будто бы показывал правильно. Суди сам, — направил я свою мысль в нужное русло. — Вот, что мы имеем по хронологии истории:

Кутузов с лета 1809 года должен был жить в своей давно знакомой и любимой Вильне: царь назначил его литовским военным губернатором. Александр продолжал держаться в отношении Кутузова старой линии, читай — неприязни. Перевод из Киева в Вильну Михаил Илларионович понял как понижение: в Вильне в то время было мало войск и это назначение походило на замаскированную ссылку. Но, с усилением угрозы Наполеона, Вильна стала постепенно приобретать все большее значение. Государь вновь был заинтересован в пожилом полководце.

Тут вроде бы пока все сходилось, — отметил я про себя. — Мы действительно жили в Вильно и теперь покидаем пост губернаторства. Временной поток пока не нарушен. Но вот дальше…

Дальше начинался излом хронологии. Сдвиг был почти незаметным, по календарю его едва было видно, однако я подспудно чувствовал его своим нутром. Даты событий начинали смещаться. История пошла другим витком эволюции.

Утром двор уже был наполнен движением. Подъехали офицеры. За ними карета. Иван Ильич хлопотал у груды дорожных ящиков, проверяя документацию. Я стоял с черной папкой под мышкой, там были схемы, чертежи, последние наброски платформы, уже подготовленные к передаче в крепости на Дунае. Михаил Илларионович появился в дверях неспешно. Был в сером камзоле с синим шарфом. Грудь пересекала орденская лента. Лицо хранило след ночной усталости, но взгляд был спокойным.