И вот на фоне всего этого, в марте 1809 года мой хозяин получил направление в Дунайскую армию командовать корпусом. Я знал, что он ждал этого. Турецкий фронт казался ему делом не только военным, но и личным. Он говорил:

— Уж лучше с янычарами, чем с министрами. Те хоть не прячутся за подписями.

Мы с Иваном Ильичом отправились с ним, как всегда отправлялись в таких случаях. В походной повозке, между бумагами и картами, он перечитывал донесения, бросал их на колени, хмурился. Армия, по его словам, «брела, как пьяный по льду».

— Не по вине солдат, а по безволию командования, — цокал он языком.

На месте нас встретил сам главнокомандующий, фельдмаршал Прозоровский. Человек с грубоватой вежливостью и бесконечным числом бумаг. Обменявшись приветствиями, провел нас по штабу, рассказал о ходе кампании, но Кутузов все уже понял по первым двум фразам. Не было ясной цели. Не было четкого плана. Только нескончаемые перемещения частей, будто все маневры сдерживалось не врагом, а нерешительностью.

Разногласия не замедлили себя ждать.

— Михаила Илларионовича, — говорил мне Иван Ильич в ту же ночь, — ежели так пойдет дальше, обратно затребуют в Петербург. Он не станет плясать под чужую дудку.

Так и вышло.

В июле, едва началась жара, Кутузова вызвали в столицу. Формулировка в приказе звучала благопристойно: «ввиду возникших разногласий с командованием…» — и так далее. Но мы прекрасно понимали, что это была отставка, маскируемая переводом.

И вот новое назначение: литовский генерал-губернатор. Место службы Вильна.

Михаил Илларионович сказал только:

— Ну что ж, Вильна, помилуй бог, не худшее место. Будем учить старых шляхтичей покою, а молодых уму-разуму. Собирайтесь, голубчики, нам снова предстоят бумаги, а не военные походы.

Я чувствовал, что его гложет разочарование. Не столько из-за поста, сколько из-за того, что в армии вновь восторжествовала канцелярия.

Мы снова уехали. Дорога была длинной, но привычной. Иван Ильич, поджав губы, молчал почти весь путь. Я чертил схему новой баллистической оснастки и впервые попытался описать идею дальномерного круга: что-то типа предшественника прибора пристрелки. Кутузов слушал с интересом, не перебивал.

— Продолжай, Гриша, — сказал он. — То, что не ценят они там, у себя, мы соберем сами. Потом, когда настанет нужда, они припомнят.

Вильна встретила нас терпким запахом осеннего дыма, туманами над Нерисом и строгостью костелов. Где-то лилась органная музыка. Литовская столица, с ее смешением польского вольнодумства, русской службы и немецкой пунктуальности, словно бы ожидала Кутузова. В ней, казалось, все было на месте, но впечатление было обманчивым.

В доме на Университетской улице мы устроились быстро. Кутузову отвели просторный кабинет, окна которого выходили на костел святой Анны. Иван Ильич занялся перепиской и финансовыми делами. Я как всегда засел за чертежи. Государь не мешал. Даже напротив, оставил Михаила Илларионовича в относительной свободе. За два года Кутузов превратил должность губернатора в лабораторию политики. Укреплял гарнизоны, устраивал школы, проверял хлебные запасы, и все это под маской «обеспечения порядка». Но мы знали, что он выжидает. Он предчувствовал, что война вот-вот постучится в Россию.

— Пока псы грызутся на арене политики, у нас есть время строить кузницу, — говорил он в кругу доверенных лиц. — Потом в ней придется ковать судьбу, господа.

…Я чертил. Иван Ильич привозил инструменты. Мы создали компактную модель самоуравновешивающейся лафетной платформы — облегченной и поворотной, которую можно было использовать при обороне фортов. Параллельно я описал «ночное стекло» — прибор, усиливающий слабые световые сигналы. И хотя механизм выглядел фантастично, один из старых оптических мастеров из Ковно вызвался попробовать изготовить линзы.

Новый адъютант, заменивший Коновницына, который остался в Петербурге при штабе, под контролем Ивана Ильича осторожно пересылал часть записей в Киев, где работали несколько доверенных механиков. Александр не мешал или не знал. Аракчеев затаился, его соглядатаи не появлялись.

— Они ждут, — сказал однажды Иван Ильич. — Следят, просто издали. Но пускай ждут. Мы пока на шаг впереди.

Кутузов в эти месяцы встречался с офицерами, проверял артиллерийские склады, устраивал смотр гарнизону. Был спокоен, но не расслаблен. Иногда вызывал нас к себе, чтобы послушать о новых приборах. Иногда просто посидеть, помолчать.

— Война, — сказал он как-то. — Война идет в нашу сторону, хотя, помилуй бог, французов мы уже били, и сами были разгромлены. Главное, чтобы к следующей встрече мы пришли умнее, чем в прошлый раз.

И вдруг однажды ночью…

Мы обживались. Все больше тишины входило в наш распорядок, но в ней зрели напряжение и труд. Кутузов пребывал в утренней скуке губернаторской рутины, а я за столом карандашом и циркулем вырисовывал неторопливо новый чертеж, когда…

СТОП! — осадил я себя и едва не подпрыгнул на стуле. Хозяин бросил взгляд единственным глазом, шутливо передернув плечами:

— Что, голубчик, не выходит новый чертеж дивного прибора? Надобно к тебе, братец, приставить парочку наших мозговитых ученых. Слыхал, как Екатерина Дашкова открыла Академию? Вот оттуда и выпишем тебе двух помощников. А то наш милый Иван Ильич в твоих чертежах смыслит не больше моего. Вот отпишу Катерине Ильинишне, пусть во дворце при встрече замолвит словечко кому надобно.

Дело не в этом, подумал я, внезапно озаренный нехорошим предчувствием. СТОП! И еще раз СТОП! — в груди, казалось, заработал мощный холодильник, по спине пробежал озноб. ВНИМАНИЕ! Здесь что-то не так. Довлатов, соберись! — приказал я себе. Какая-то неуловимая тревога пробралась в душу. Что стало не так? Что стало меняться? По сути, с началом применений моих разработок, уже бы, казалось, давно должны произойти изменения в хронологическом потоке истории. Они, вероятно, и происходили, но настолько медленно, что не бросались в глаза. К тому же, я досконально не знал всех моментов с отрезками того или иного периода жизни Кутузова. А она, хронология событий, уже стала ломаться с того самого дня, когда я впервые предложил свою разработку в войска. Какая-то пушка выстрелила с моим угломером не в ту цель, что была зафиксирована в ходе истории. Усовершенствованная мною гаубица разбила не ту часть французов, а мои усиленные мушкеты скосили роту не тех гренадеров Мюрата. Все сломалось в ходе истории, и он, этот ход, повернул в совершенно иное русло. Разумеется, для Кутузова и остальных людей на планете все продолжало идти своим ходом. Каждый житель этого измерения не знал, чем закончится завтрашний день. Но я-то помнил из истории, что даты событий стали постепенно смещаться вперед. Мы чуть раньше вступили в должность губернаторства в Киеве. Чуть раньше, чем полагается в хронологии, прибыли в Вильно, чуть раньше Кутузов принял должность, а где-то там, в Петербурге, раньше на несколько дней Александр подписал какой-то указ. В Таганроге Платов раньше построил оборонительный вал, а Наполеон раньше двинул войска по Европе, чем это полагалось в истории. Мои разработки спровоцировали излом времени. Они начали ломать ход всей эволюции.

Именно это сегодня мне пришло в голову. Об этом стоило задуматься хотя бы ради того, что теперь, в теле Довлатова, я встречу Бородинскую битву раньше положенного срока. А какой виток истории произойдет дальше — об этом я не знал.

— Так чего ты такой озабоченный, братец мой? — оборвал мысли хозяин. Я продолжал сидеть с выпученными глазами, озаренный догадкой. Он редко вмешивался в мои занятия, но каждый вечер просил отчета. Иногда, в часах между чаем и курительной трубкой, он присаживался у стола:

— А это что?

— Механический курвиметр. Для точной прокладки артиллерийских траекторий на местности. Иван Ильич уже выслал один экземпляр в Киев для проб.