— Полезно, — кивал Кутузов, — особенно если Вейротер опять возьмется за карты…

Я усмехался. Мы не забыли Аустерлиц.

В мае на заседание губернаторской канцелярии пожаловал князь Радзивилл. За ним въехала целая свита польской шляхты. Кутузов принимал сухо, но вежливо. После их ухода заметил:

— У этих людей хорошая память. Они не простили Екатерине разделов шляхты. А мы с тобой здесь чужаки, Гриша. Но это даже к лучшему. Чужаку проще наблюдать, а не участвовать.

Вечером подозвал в свой кабинет и указал на папку, которую только что принес Иван Ильич.

— Перехваченные письма. Французы снова проявляются в Варшаве. Слишком часто упоминают инженеров, слишком интересуются «новыми методами огня».

— Думаете, ищут меня?

— Думаю, что ищут того, кто чертит ночами. Не называй пока своего имени нигде. Даже при наших помощниках в канцелярии. Уши, они, голубчик, везде найдутся, особенно если Бонапарт платит золотыми монетами.

По моей просьбе, Иван Ильич нашел нескольких молодых студентов из Виленского университета, смышленых и честолюбивых. Я начал с ними занятия, сперва по математике и геометрии, затем ввел в основы баллистики. Один из них, Игнатий Романович, особенно выделялся своим живым интересом к оптике. Я поручил ему наблюдать за пробными линзами для «ночного стекла».

— Не утомит тебя эта мелкая работа? — спросил я однажды.

— Не утомит. Я верю, что она может спасти десятки жизней.

Слова, казалось бы, простые, но в них звучало больше смысла, чем в речах петербургских чиновников.

В октябре мы получили сообщение о том, что Наполеон усиливает военное присутствие в Вестфалии. Я отметил про себя, что хронология истории снова сместилась чуть вперед. А может, теперь внушил я себе, таких сдвигов будет все больше и больше, накладываясь друг на друга по принципу домино? Досконально-то я ведь не знал весь ход эволюции, а мог лишь опираться на свою, не всегда точную, память. Все, что помнил из учебников своей прошлой жизни, на то и ориентировался.

Кутузов между тем передал листок мне, потом передумал и бросил его в пламя:

— Так. Мы идем к большой развязке. Но не в этом году. А пока строй. Учи других. Чертежи важнее сабель.

Тем временем, губернаторство Кутузова все больше становилось тенью генерального штаба. Официально это были реформы, инспекции, учения, а неофициально выглядело, как закладка будущих оборонных линий. Я нарисовал несколько укреплений вдоль Немана: небольших, скрытых, но логически соединенных. Хозяин одобрил:

— Сделаем, как ты хочешь, братец Григорий. Главное, чтобы до Петербурга не дошло. А если дойдет, то пускай думают, что это я задумал. Мне простят.

Под покровом литовской осени мы строили то, что другие назовут позже «внезапностью русского отпора». А пока была только тишина, дым от труб да скрип карандаша на промасленной бумаге. Но я не забывал о хронологии исторических дат.

Зима опустилась на Вильно так резко, будто ее столкнули с небес. Дороги сковало морозом, стекло на окнах покрылось серебристой коркой, а в комнатах запахло угольным чадом. Мы больше не выходили с Иваном Ильичем без надобности, но работа не утихала. Кутузов знал: время у нас есть, но оно не бесконечно. Наполеон укреплялся. Александр упорствовал в иллюзиях, пребывая в каком-то вакууме.

— Государь молчит, — хмуро сказал Иван Ильич, бросив на стол письмо, возвращенное с припиской от канцлера: «Проекту не дан ход. В настоящем времени не имеет целесообразности.»

Это был наш прибор дальнего ночного наблюдения, иными словами, усовершенствованная модель того, что я еще у Платова испытал на деревянном стенде.

— Не имеет целесообразности… — повторил он. — Конечно. Пока враг в Баварии, а мы греемся в губернаторском кресле.

— Они там, в столице, все еще играют в дипломатию, — подал голос Кутузов, поглаживая руку, в которой побаливали старые шрамы. — А война-то идет уже рядом.

Я не стал медлить. Иван Ильич помог организовать небольшую встречу в казармах под Вильно. Пригласили только избранных: полковника артиллерии Тарновского, капитана инженерных войск Лаврецкого, двух лейтенантов из саперной школы.

Мы развернули прибор в поле, в морозную ясную ночь. Над равниной стоял снег, звезды сверкали, как иглы. На пригорке развернули редут. В приборе, по моему расчету, было видно движение на полверсты вперед. Иван Ильич руководил наводкой.

— Это что за чудо? — воскликнул Лаврецкий, глядя в линзу. — Он… она, эта штуковина и вправду видит? Да тут силуэт лошади разглядеть можно четко!

— А если в бою, при свете луны? — спросил Тарновский.

— Тем более, — ответил я. — И главное, что не выдает себя ни огнем, ни звуком.

Они переглянулись. Ни один не улыбнулся, а только стиснули зубы.

— Этому есть место в каждой батарее, — сказал Лаврецкий. — Жаль, что в Петербурге снова в моде эти балетные генералы. Не поймут.

Через неделю из столицы пришел приказ. Кутузову предписывалось «сдерживать чрезмерное усердие некоторых сотрудников его канцелярии, выходящее за рамки губернаторских полномочий». Подпись была Аракчеева.

Иван Ильич в отчаянье выругался. Потом, улыбаясь, передал листок:

— Поздравляю, Гриша. Твоя работа дошла до двора. Жди теперь с моря погоды.

В связи с этим мы решили прекратить открытые демонстрации. Все уходило в подпольную школу при инженерной роте. Я составлял схемы, Игнатий Романович переписывал, Иван Ильич отправлял курьерами на Юг, в Киев, в Новочеркасск, где у нас оставались надежные люди. Там ведь был наш дорогой и отважный Платов. Пока Александр носился с идеями Священного союза и новыми европейскими интригами, мы здесь готовились к войне.

А зима ушла медленно. С первыми каплями марта, когда крыши начали шуметь, и по улицам потекли коричневые ручьи, Кутузов сказал за обедом:

— Слух идет, будто бы государь хочет отстранить Прозоровского. Может быть, нам снова предстоит возвращаться на юг. Или туда, откуда идет дым Бонапартия.

Иван Ильич кивнул, а я с облегчением выдохнул. Бумаги уже лежали в сундуке. Приборы упакованы в ящиках. Оставалось только ждать.

И, тем не менее, просыпаясь по ночам, я продолжал размышлять о постепенном переходе истории в другой виток эволюции. Мои приборы, мои усовершенствования, мои «невинные» предложения — все это, как я уже говорил, — начало нарушать хронологический поток событий.

Поначалу мне казалось, что все идет, как и должно было идти: Александр у власти, Кутузов в отставке, Наполеон в зените могущества. Но с каждым месяцем я все яснее чувствовал: даты начали смещаться. Не резко. Медленно. Но необратимо. Знание чертежей мастера-станочника одного из ведущих заводов страны, выуженные из будущего, начали менять прошлое. Для Кутузова, для Ивана Ильича, для всей Европы ничего не изменилось. Они шли от одного дня к другому, как будто все происходящее было естественным и неизменным. Но я-то знал. Эффект бабочки — вот он, во всей своей пугающей реальности возник в пересечении двух измерений. Все началось с легкого взмаха чертежного пера по бумаге, с незначительной поправки в пушечном расчете. И теперь по всей линии времени возникли микросдвиги. Они еще не слишком заметны, но они уже нарушили привычную орбиту истории. Возможно, как мне уже думалось в прошлый раз, я встречу Бородино раньше, чем оно должно случиться. Вопрос в том, каким оно будет теперь, в этом сдвиге истории? И что произойдет после измененного витка эволюции? Может быть, Александр падет не в Таганроге, а раньше? Может быть, Платов выживет там, где умер 15 января 1818 года в реальном ходе истории? Может, Кутузов станет не просто главнокомандующим, а тем, кто построит новую империю, незнакомую моему XX веку? А может, и я исчезну в обоих пространствах, когда нарушу последнюю константу?

…В тот же день, когда я ощутил первый холод нарушенного хода истории, пришло донесение с западных рубежей. Там, у Немана, в местечке Гродно, местные крестьяне схватили странного человека, выдававшего себя за французского картографа. На допросе он путался в показаниях, говорил с акцентом, а из его сумки достали свертки с тщательно нанесенными картами не только Литвы, но и глубже, вплоть до Смоленска. Слишком точными были эти карты, чересчур подробными.