«Люция будет на балу. Она спросит вас о терминах баллистики. Вы ответьте: „Ветер всегда дует с запада“. Тогда мы поймем, что вы готовы сотрудничать».

Утро выдалось ясным, с морозцем. Сугробы, что еще позавчера были рыхлы, теперь подмерзли, а хруст под сапогами раздавался такой, будто кто-то разбивал тонкое стекло. Я стоял у окна, не торопясь, глядел на заснеженный сад. В кабинете пахло березовыми поленьями, смолой, бумагой. Камин потрескивал, отбрасывая дрожащие тени на карту, разложенную на столе. За окном по двору уже ходил денщик Нечипор, пиная валенками снежные комья. Готовили экипаж.

— Все-таки пойдешь? — спросил Иван Ильич, войдя в столовую.

— Упустим шанс, и в следующий раз с нами заговорит уже не Люция, а кто-то потяжелее в их артиллерии.

— Ну, заговорят, так и ответим. У нас ведь теперь, братец, и «гармата» твоя, и чертежи, и проект того самого «многоствольного шустрого орудия», как ты его звал.

— О том и речь, Иван Ильич. Иной раз и сам боюсь того, чего наизготовял для армии.

— Не боись, Гришенька. — Подошел ближе, взял письмо, что я снова держал в руках, как раз то самое, где была фраза-пароль. Перечитал себе под нос:

— «Ветер всегда дует с запада»… Хитро. А ты не думал, что если это ловушка?

— Думал. Потому и иду.

— Тогда я еду с тобой. И попрошу, сударь, без споров, — улыбнулся, заметив мой жест протеста.

Вошел Резвой, уже одетый в парадную форму, с такой себе легкой небрежностью, которая ему как-то шла.

— Карета готова, господа. Кучер Митрофан доложил, что подъем у дома, где будет бал, с трех сторон охраняют жандармы. Видимо, и ценные особы там будут.

— Или слишком опасные, — добавил я. — Тайные вестники французской политики.

— Ты уверен, что хочешь говорить эту фразу? — спросил он.

— А что, у нас есть другой путь?

Он пожал плечами. Мы все понимали, что начиная с этого момента, отступать будет нельзя. Если уж игра началась, то ставки выставлены. И, как говорил Михаил Илларионович, «на поле боя бывает, кто первым дрогнет, тот и проиграл».

Сами сборы заняли больше времени, чем хотелось бы. Мундир лежал на кресле, гладкий, как полотно. Его мне, по обычаю, подготовил Артемий, один из новых слуг, набранных в Москве. Осторожный, молчаливый, безупречно вежливый, и потому чуть подозрительный. Мы так и не поняли, сам он пришел или его прислали?

— Господин поручик, — сказал он, поправляя ворот, — позволю себе заметить, что булавка на вашем платке не от вас.

— Что?

Он вынул шпильку, на которой различалась крохотная гравировка, почти незаметная. Буквы «R. G.».

— Где ты взял этот платок? — спросил я резко.

— Мне его передал камердинер с Поварской. Сказал, мол, обычай такой тут московский, дарить господам свежие платки к балу.

— Иди, — тихо сказал я.

Когда он вышел, я бросил платок в огонь. Пусть будет паранойя, но лучше так, чем носить на шее чей-то чужой амулет. Кто его знает, что обозначали те буквы. Может сглаз какой, а может и порча, бесы бы взяли этих лазутчиков.

— Пора, — сказал Резвой, не заметив, как я швырнул платок в пламя камина.

Мы вышли. Карета покатила медленно. Сани и экипажи уже теснились вдоль особняка, где давали бал. Дом принадлежал купеческой вдове, чьи связи тянулись от московского масонского кружка до французского посольства времен еще прошлого века. Теперь в нем собирались те, кто предпочитал политику с европейскими сплетнями. Слуги в серебристо-белых камзолах проворно снимали шубы и меха. Внутри было жарко, почти душно, пахло свечами, вином, духами и нагретым бархатом. Скрипка звенела в такт с фаготом, а голоса выписанных из Европы певцов вплетались в музыку, как бывало еще при Екатерине. Странно, что нынешний государь позволял такие, в общем-то, сходки, если здесь применимо изречение моего двадцатого века.

Пока снимали шубы, Резвой выпрямился.

— Гляди в оба, Гриша. Иван Ильич отошел к князю Мещерскому, но, сдается мне, здесь одна половина гостей просто шпионы.

— А вторая?

— А вторая та, что будет звать тебя танцевать.

Я улыбнулся про себя, выискивая в нарядных дамах свою новую знакомую. Зал был просторным, высокие потолки с лепниной отражали блики сотен свечей. По полу скользили пары. Вдали, у колонн, обсуждали что-то два военных, судя по выправке, вероятно, саксонцы. В углу с бокалом в руке стоял английский атташе, поглядывающий на часы. И в центре вроде бы ничего необычного.

Но это пока…

— Господин поручик, — прошептал знакомый голос.

Я обернулся. Люция томно и с поволокой лукаво блеснула глазами. Темно-синее платье, увешанное драгоценностями, позволяло видеть соблазнительный вырез на пышной груди. Волосы были уложены, как у французских актрис, а кожа открытых рук отдавала фарфором.

— Как баллистика? — спросила она, словно между прочим, будто обсуждали букет цветов.

— Все зависит от ветра, — ответил я, глядя ей прямо в глаза.

— А он, как известно…

— … всегда дует с запада, — закончил я.

В такте музыке наступила краткая пауза. Она кивнула едва уловимо.

— Пройдемте в соседнюю залу, я хочу вам показать одну прелестную гравюру.

Как бы ненароком вальсируя, огибая сверкающие золотом пары, мы продвинулись к дальнему краю зала, за занавес, где, по замыслу хозяйки, висели старинные изображения крепостей и осад. Один из листов изображал французскую батарею под Ульмом.

— Прекрасная техника, — сказала она, почти шепотом. — Но у вас она будет лучше.

Из-за ее плеча вышел незнакомец. Молодой, с темными усами, говорил с легким акцентом.

— Monsieur Dovlatov… Позвольте представиться. Марк Моне. Я инженер, не солдат и не шпион. Вы теперь связались с наукой, а она не знает границ. Мы не враги в ней, а всего лишь ученые.

Он слегка поклонился. Я тайком обвел взглядом танцующих пар, надеясь увидеть Резвого. Иван Ильич, беседующий у камина с каким-то генералом, кивнул, давая понять, что он все видит. Наш полковник пока был вне зоны моего зрения.

— Франция не ищет врага именно в вас, господин Довлатов. Мы ищем партнеров. Ваши чертежи уже изменили русскую армию, а если бы вы согласились работать с Парижем, Европа бы не вошла в войну. Ее можно было бы остановить. Вы понимаете это?

Я смотрел на него. Дамы смеялись, танцуя, офицеры приглаживали бакенбарды, оркестр начал играть мазурку.

— А если откажусь? — спросил я.

— Если откажетесь, тогда мы уйдем, а вернемся уже как враги. Но если вы скажете «да», вас не тронут ни в Петербурге, ни в Вене, ни в Берлине. Даже Лондон будет знать, что вы человек науки, на которого нельзя давить. Мы не хотим предательства. Мы хотим просвещения.

Достал записку, на которой я не увидел печати, а только три строки:

«Пароль: Париж — Весна. Если вы знаете, что делать, то подтверждение через Люцию. Вашим ответным знаком должна быть медная трубка».

Кивнув мне, поклонился Люции и исчез в группе танцующих пар.

— Не отвечайте сейчас, — сказала она, проводив его взглядом. — Просто потанцуйте с остальными дамами, — и тоже ушла в музыку, растворяясь в вальсе.

Я остался растерянным.

— Ты бледен, как тюлень без воды, — прошептал Резвой, подходя сбоку. — Что было?

— Франция предлагает… как бы это сказать, хм… Союз науки, что ли?

— Ха! Так это они так теперь зовут шпионаж?

Мы рассмеялись. Потом пили, потом танцевали каждый раз с новыми дамами. А когда поздно вечером покидали особняк, в руки мне сунули конверт. Служанка подала с поклоном, не сказав ни слова. Внутри был обрывок чертежа, наполовину исписанный формулами. На полях подпись: «R. G.» Рука, похоже, та же, что была на булавке.