Иван Ильич только хмыкнул.

Наутро Кутузов распорядился готовиться к отъезду.

— Здесь мы дольше не задержимся, батеньки мои. Места эти, конечно, хорошие, но время у нас такое, что в Москве долго жить, все равно, что на гнезде с гадюками сидеть. Пока еще не кусают, но уж виляют хвостами, право слово, голубчики.

— Документы собрал? — спросил Иван Ильич, проверяя мой стол.

— Собраны еще со вчера, — доложил я. — Лошади готовы. Маршрут через Волоколамск, Тверь, а там уж по погоде.

Резвой что-то записывал, держа перо между пальцами так, будто собирался им кого-нибудь ткнуть. Он теперь носил с собой и шифровку Платова, и бумаги по австрийским утечкам, все время говоря:

— Не дай Бог в дороге кто-нибудь нападет, так пусть хотя бы сгинем с пользой.

Выехали затемно. Лишь пару окон в доме светились, а остальной город спал под снежной ватой. Я обернулся в последний раз на особняк, где был бал. Он стоял пустой и тихий, как заброшенный театр. Казалось, что все было не со мной, а с кем-то другим, в том, моем измерении двадцатого века. А может, и не было вовсе, только приснилось. Но письмо у меня в кармане все еще шуршало, вызывая беспокойство. «R. G.»…

Чертовщина какая-то, а не инициалы.

Путь до Петербурга занял больше недели. Нас не торопили, но и не расслабляли по дороге. На каждом трактире, где останавливались, кто-то, как мне казалось, подглядывал, кто-то запоминал, кто-то вдруг оказывался «давним знакомцем» одного из денщиков. Глаза вроде были повсюду, черт их раздери. Когда-то следили аракчеевцы, потом были французы, а сейчас кто с этой чертовой меткой масонства?

— Опять этот с родинкой? — шепнул как-то Резвой, ткнув меня локтем, когда в третий раз за две версты нам попался один и тот же ямщик. — Или у нас тут карусельная дорога?

Я пожал плечами.

— Значит, кому-то мы интересны, — ответил за меня Иван Ильич.

Когда въехали в Петербург, было пасмурно. Каналы покрылись коркой, по льду скакали мальчишки с палками, а в кабаках уже обсуждали, в каком месяце пойдут на французов.

— В марте баталия начнется, — уверенно заявил один из офицеров, проходивший мимо в кофейной, где мы остановились погреться. — Или в апреле. Дальше нельзя, господа. Болота, знаете ли.

Я слушал и думал: Россия все еще живет по старым картам, а я уже в потоке времени движусь по новым. Вот только знаю ли я сам, куда двигаться дальше?

Между тем Кутузов по приезде распорядился:

— Завтра нанесем визит в Комитет. Надо знать, как там у министров дела. Погода у них нынче меняется быстрее, чем блохи на барбоске.

И отбыл в свой особняк, что перешел в его владение от Бибиковых, к своим домочадцам.

Мы разместились в старом доме на Мойке, где раньше обитали итальянские певцы. Теперь там был штаб. Иван Ильич, разумеется, первым делом снял сапоги, откинулся на диван и принялся разбирать мешок с бумагами. Резвой делал вид, что у него нет никаких чувств, кроме холода в ногах. Денщик подал таз с горячей водой. А я после ужина стоял у окна и смотрел, как по мостовой два мужика катят какой-то тяжелый ящик. Где-то лаял пес, где-то скрипела телега. Петербург жил своей жизнью.

Вечером появился курьер, зайдя в коридор уже без фуражки, в поношенном сюртуке, держа в руках печат Комитета.

— Господин Довлатов?

— Да.

— Это вам лично.

Я взял сверток. Бумага была перевязана черной ниткой, а внутри находилась записка с двумя краткими фразами:

«Париж — весна. Люция подтвердит».

Подписи не было. Только маленькая медная трубка, вложенная в уголок.

— Что там у тебя? — спросил Иван Ильич, войдя, жуя яблоко.

— Подарок с юга, — показал ему трубку.

— Не нравятся мне эти южане. У них ветер теплый, а взгляд какой-то холодный. Того и гляди, заморозят.

Я кивнул. А что, был какой-то выбор?

На следующий день в Комитете нас с Иваном Ильичем встретили без суеты, но у меня создалось впечатление, что с тем ледяным вниманием, какое всегда предвещает либо повышение, либо арест. Старый служитель с трясущимися пальцами принимал верхнюю одежду, Голицын записывал наши фамилии в журнал. По коридорам разносился запах сырой бумаги, чернил и озабоченности перед грядущими событиями.

Михаил Илларионович подъехал отдельно, отвязавшись от Прохора с грелкой и, как только вошел в зал, коротко бросил:

— Всех сюда, господа. Кто у нас нынче главный, тот пусть и выходит.

Из боковой двери показался господин в сером камзоле, с лицом, как по мне, явно просящим кирпича.

— Князь, у нас сведения…

— Я знаю ваши сведения, — отмахнулся Кутузов. — Пока вы их обрабатываете, французы готовят следующую стычку. Петербург у вас в снегу стоит, а надобно чистить, оборону усиливать, защитный вал возводить. И непременно по всему периметру. Я распоряжусь, а Григорий Николаевич Довлатов передаст вам чертежи обороны. Слыхали, как в кофейнях и кабаках судачат? Бонапартий целится на Россию. В Москве я уже отдал указания, теперича, соколики, возьмемся за град Петровский.

Грузно сел в кресло, кивнув мне. Я шагнул вперед, коротко поклонился.

— Господа, у нас есть новые данные по попыткам иностранных кругов получить доступ к техническим сведениям нашего ведомства. Пока они действуют аккуратно, через дипломатические маски, но это ненадолго.

— Конкретные имена?

— Пока нет. Но маршруты, по которым просачивается интерес, мы уже обозначили. Укрепить оборону Петербурга нужно не только на картах, но и на улицах. Отдельно по линии снабжения и чугунолитейным дворам. Особенно тем, что работают по новому артиллерийскому образцу.

Хотел добавить: «моему образцу», но сдержался. А хозяин добавил:

— И наладьте, черт побери, что-то вроде наблюдательной группы. Что мы все письма читаем, давайте уже, голубчики, и за городом следить.

Поднимаясь, завершил указания:

— И с личным составом поосторожнее, батеньки министры. Потому как утечки не из бумаг происходят, а из ушей, право слово.

С Люцией я встретился через два дня. Все было устроено так, будто мы случайно оказались в одном фойе на музыкальном вечере. Она держала кружевной платок, пахла жасмином и немного скучала — так, по крайней мере, мне показалось.

— Ваш ответ? — спросила она негромко, будто интересовалась, не подстыла ли закуска.

— Буду работать с вашими хозяевами, — сказал я, — но только если все пройдет через меня.

— Это как?

— Без посредников.

— Вам не доверяют?

— Пусть думают, что я доверяю им. Главное, чтобы мне позволили рисовать.

Она усмехнулась.

— А чертежи?

— Уже в работе. Новая подача с перегревом затвора. Очень эффектная, но в бою не работает, поскольку ствол забивается, и все летит к черту, простите.

— То есть вы даете им фальшь?

— Я даю им театр. Они ведь нам враги, по сути, верно? Вот пусть и думают, что я переметнулся в их лагерь. Пусть строят то, что не стреляет, а мы под шумок у себя будем готовить настоящее.

Она опустила глаза. Не знаю, что именно она почувствовала, одобрение или жалость? Может, ни то, ни другое.

— И вы не боитесь, что я им все расскажу?

— Не боюсь, — посмотрел я ей прямо в глаза. — Ибо чувствую, что между нами больше, нежели дружба.

— Вы правы, больше. Но они все равно поймут.

— Ну и пусть моя милая, — прижал я ее руки к груди. — Пусть поймут, когда уже будет поздно.

В этот раз встреча была короткой, я даже не успел ее поцеловать. Передав первые ложные чертежи разработок, я поспешил к себе в подвал лаборатории, где хранились мои наработки. В эти дни я вновь вернулся к идее фонаря. Он все еще работал, правда, недолго, и с перебоями, так как внутри был импровизированный гальванический элемент, собранный из меди, цинка и слабого раствора уксуса. Это не было батарейкой, как сказали бы в моем времени двадцатого века. Это было своеобразной попыткой поймать «молнию в банку».

Рядом с фонарем лежал стеклянный шар, внутри которого я собирался закрепить вращательную катушку и кусок магнита. Если дать движение вручную… хм, быть может, искру можно будет подать не только на спираль, но и когда-нибудь на что-то большее. Электричества-то еще нет в этом времени, верно?