Бабки у заборов крестились с умилением. Многие подносили караваи, соль, мед, молоко. Чарку водки протянули и мне, в качестве доброго возвращения.

В амбаре я нашел кузницу. Настоящую, с мехами, наковальней и обугленным горном. Железо, старые лемеха, бракованные подковы. Сразу повеяло ностальгией. Сердце мастера-станочника екнуло.

— Ну что, родная, — пробормотал я. — Посмотрим, на что ты способна.

Михаил Илларионович сидел в углу кабинета и смотрел, как я, не спрашивая разрешения, вношу в дом чертежный стол, перевожу какую-то стойку из конюшни в мастерскую, приказываю слугам расчистить двор для будущего сарая. Он ничего не говорил. Смеялся, пряча улыбку. Вечером, за самоваром, шутливо произнес:

— Ты, голубчик, словно заведенный. Помилуй бог, завод тут собираешься строить? Не устанешь?

— Нет, ваше сиятельство, — ответил я просто. — Усталость приходит, когда не знаешь, зачем заняться. А здесь, под крышей и вашим присмотром, я смогу воплотить кое-какие свои идеи. Давно ношу их в себе. Помните, первый бинокль, что я смастерил с помощью очаковских умельцев? Один подарили Суворову, второй у вас сохранился? Вот с тех пор и ношу в своих мыслях: грянет война с французом, и я смогу предложить вам кое-что стоящее. Для вооружения, разумеется.

А сам спохватился, едва не проговорившись о вторжении Наполеона в Россию. Но впереди еще был Аустерлиц, поэтому я пока только принялся создавать для себя техническую базу. Призвал местных мастеров на все руки. Начали с сараев и амбаров, превращая постепенно их в мастерские. Хозяин усмехался от удовольствия. У нас с ним был негласный уговор: я не задавал лишних вопросов о службе, а он не расспрашивал, откуда у меня такие навыки, которые не могут быть у простого поручика.

— Хорошо, — говорил он по вечерам. — Делай. Только гляди, не устраивай тут второй Петергоф.

— А почему бы и нет? — ответил я и ушел в мастерскую, где наспех начертил свой первый проект: домкрат для пушечных лафетов — простой, винтовой, но с рычагом. Пусть будет хоть что-то полезное.

Кутузов понемногу оживал. Вставал раньше, объезжал владения на старом коне, сам осматривал сгоревшую мельницу, распекал управляющего за халатность и приказывал собирать недоимки. С местными дворянами пока не встречался — ждал, когда узнают, что он здесь.

Однажды за ужином вдруг спросил:

— А знаешь ли, голубчик, что Каменский недавно объявил набор ополчения?

— В Курляндии?

— Везде, где только можно, — буркнул он. — У французов очередной чих от простуды, и вся Европа бросается в лихорадку. Александр… — он замолчал, налив себе чаю, — Александр, как бы это сказать… играет в Наполеона, не умея быть Петром.

Я понял: в нем снова просыпался военный. Мысли его были на границах, на юге и на западе, в Вене, в Берлине.

Так и началась наша жизнь в Горошках. Я с молотком, чертежами и манерами провинциального изобретателя. Он — с письмами, отчетами и все более туманным взглядом, устремленным куда-то туда, за границы имения. Туда, где с каждой неделей все громче гремела Европа.

Несколько разработок своего времени мне удалось собрать с помощью местных умельцев. Вестовые повезли чертежи в Петергоф, в мастерские. Там их превратят в прототипы и отправят на заводы в Тулу, Казань, Ярославль. Все вроде бы успевал, пока однажды утром к крыльцу не подкатила тройка с важной депешей. Курьер прибыл из Пскова. Под шинелью красовалась кокарда нового образца. Я сразу понял: все меняется. И для Кутузова, и для меня.

— Довлатов, пакуй вещи. Нас снова призывают! — радостно крикнул хозяин.

— Куда?

— В Петербург. На службу! — бросил он, сразу помолодев от задора. — Прохор, собирай гостинцы для моих домочадцев. Да медку в телегу положи, не забудь. Катерина Ильинишна раздаст дочерям.

Письмо с гербовой печатью лежало на письменном столе, расправленное тяжелым пресс-папье.

— Тебя, между прочим, тоже упоминают, Гришенька.

— Меня?

— Вот, написано: «Поручик Григорий Довлатов, с подачей к награде за исправное поведение, изобретательность и храбрость, проявленные в особых обстоятельствах при следовании дипломатических поручений». Удивительно, как они это там во дворце вспомнили? Это значит, голубчик, что ты вошел в чьи-то списки. А в чьи списки, пока не знаю.

Сборы начались немедленно. Усадьбу передали управляющему. Прохор хмуро отчитал его за безделье. Схему домкрата я успел переправить в Петергоф. В мастерской остались чертежи на колесный тельфер и ручной пресс. А еще там лежала толстая тетрадь, исписанная моим неровным почерком. Я назвал ее «Простые вещи для сложного времени». Может, пригодится. Кому-то. Потом. Копию прихватил с собой.

На прощание, Кутузов зрячим глазом оглядел Горошки с крыльца. Стоял март, метели иссякли, грязь расползалась по лужам. Все это, вся наша легкая жизнь в имении батюшки Кутузова оставалась позади.

— Эх, если б я был на двадцать лет моложе… — пробормотал он.

И как ни в чем не бывало, добавил:

— Ну-с, поручик, трогай!

По дороге в Петербург я не переставал думать, кто и зачем вспомнил обо мне. Кто настоял на этом вызове? Аракчеев? Или чей-то незримый протеже, кому приглянулись мои странности?

Меж тем ямщики сменяли друг друга. Привалы сменяли друг друга на почтовых станциях. В харчевнях новости:

— Французы опять у своих границ…

— В Италии неспокойно…

— Немецкие курфюрсты мечутся!

— Быть великой битве!

Все кружилось, как вода в кипящем котле. Петербург встретил нас серым небом. Волновалась Нева. Возле Летнего сада мы распрягли лошадей. Дальше пошли пешком. Люди в мундирах нового образца, вензеля Александра, гвардейцы в новых военных покроях — все изменилось, пока мы отсутствовали.

— Нас ждут во дворце? — спросил я.

— Нет, — отмахнулся Кутузов. — Пока — к Аракчееву. Он нынче вместо всей армии.

У подъезда Министерства военных дел нас уже ожидали.

— Михаил Илларионович, — вытянулся адъютант в новом покрое мундира. — Граф приглашает вас в кабинет. — Поклонился. — А вы, поручик, — повернулся ко мне, — подождите здесь. Приказан особый разговор, только наедине.

Кутузов бросил на меня быстрый взгляд — почти успокаивающий.

— Сиди спокойно, Гриша. Поговорим позже. — Исчез за двустворчатыми дверями, а я остался на лестнице. Ледяной сквозняк тянул из-под ворот, пахло бумагой, старым сукном и мылом. С улицы доносились звонки упряжек, лай дворцовых собак. Тяжелый воздух Петербурга был непривычен после Горошков.

Миновал почти час. Я ходил по коридору, пока, наконец, не появился слуга:

— Господин поручик, вас зовет его превосходительство Кутузов.

В кабинете стоял табачный дым. Аракчеев — костлявый, сутулый, с недовольной складкой между бровей, поднял голову.

— Это и есть ваш механик?

— Не механик. Адъютант, — уточнил Кутузов. — Но склонен к инженерии.

— Все равно, — отмахнулся тот. — Пусть покажет, что может.

Я положил на стол из дорожного саквояжа небольшой прибор: усовершенствованный нивелир, позволявший безошибочно выверять высоту на местности. Простая штука, но с точным винтом, который мы сделали с кузнецом еще в Горошках.

— Примерно так можно размечать дорогу или план редута, — объяснил я. — Даже в сумерках.

Аракчеев смотрел долго. Вертел в руках. Хмыкал.

— Надо же… А шельмец-то ваш какой, этот поручик. И наших оружейных мастеров из Тулы может заткнуть за пояс.

Глянул на Кутузова подозрительным взглядом.

— Примите. Пусть пока остается при вас. А дальше — посмотрим.

Встал, махнул рукой — разговор был окончен. Вышли молча. Лишь когда мы свернули за угол, Кутузов процедил:

— Это — проверка. Запомни его лицо. Он теперь все видит. Даже то, чего мы не знаем. Берегись доброжелателей, Гриша.

Следующим утром пришло новое известие: к нам пожаловал посыльный с приглашением от императора.