— Только на прием. Без беседы, — сказал Кутузов. — Нас представят и пока отпустят. Это знак.

Дворец, блестевший золотом и лакированными паркетами, напоминал машину с новой смазкой. Прежние лица исчезли, вместо них по анфиладам бродили молодые, чужие, с голодными глазами придворные. Александр был спокоен, одет по моде в простом мундире, говорил тихо. Сказал нам всего несколько слов.

— Рад видеть вас, князь Голенищев-Кутузов. О вас — хорошие отзывы. И о вашем адъютанте тоже.

Он кивнул в мою сторону, и это был предел дозволенного. Сердце мое не дошло до пяток, провалившись где-то в области живота. Внутри, казалось, заработал мощный холодильник. Император обратил внимание на какого-то адъютанта? В парадной зале толпились десятка три генералов различных мастей. Еще пара десятков высших сановников ожидали приема. А государь изволил желание упомянуть поручика? Завистливые взгляды тут же пронзили меня насквозь. Прав был Михаил Илларионович — от мнимых доброжелателей теперь не будет отбоя. Говорухин с Дубининым отныне могли показаться мне лишь цветочками. Ягодки будут впереди.

Вечером Кутузов сказал за столом:

— Он умен. Но слишком молод. И очень одинок. А это значит, опасен. Слишком много надежд, слишком мало доверия.

Я молчал, разглядывая огонь в камине. В голове крутились и Александр, и Аракчеев, и покойный Павел, и тот, кто в шутку называл меня «наш часовщик».

Наутро пришло распоряжение: Кутузову — готовить ревизию западных гарнизонов, мне — командировка в Псков, где я должен был представить улучшенную систему крепежа для передвижных орудий.

Подпись под курьерской депешей была:

Аракчеев.

А вот и первая странность, случившаяся со мной, как я потом обнаружил. Пробел памяти. Будто что-то стерло целые эпизоды моей жизни в теле Довлатова. Какие-то битвы промелькнули и тотчас же рассеялись. События, даты, само существование меня на фоне жизни Кутузова — все как бы сдвинулось вперед, как сдвигается геологический пласт какой-либо эпохи. Только тут вроде бы подсознание пролетело мимо, не останавливаясь на деталях. В моем времени такой феномен назвали бы «Сбой программы». Перезагрузка. Я сразу очутился в 1805 году, как показал календарь. Казалось бы, в Псков и обратно я съездил за неделю. Управился быстро, и в дороге, не заворачивая в столицу, нагнал экипаж хозяина. Но это уже был другой отрезок времени. Парадокс пространства, как сказал бы всем известный старик Эйнштейн.

И как окажется позднее, таких сдвигов и сбоев в памяти у меня будет еще предостаточно…

…Пока же Кутузов остановился на почтовой станции. Встретил меня радушно, сразу усадив за стол. С утра у меня не было ни крошки во рту, поэтому накинулся на угощение, попутно рассказывая детали:

— Чертежи отдал, Михайло Ларионыч. Вашими указаниями мне предоставили мастерские, а местные умельцы сразу взялись за работу. Скоро поступят первые конструкции, а там и производство наладится. А что у вас?

— Ты кушай-кушай, голубчик. Рад тебя видеть. Казалось бы, неделя прошла, а не хватало мне тебя, друг любезный. Иван Ильич нагонит нас позже. Платов в войсках. Полковник Резвой где-то во дворце ошивается, а Коновницын с моими бумагами засел в кабинете. Вот, только Прохор и остался со своей хмурой физиономией. Гол как сокол я, Гриша. Одна отрада в тебе.

Я хитро прищурился:

— А не вы ли исподтишка и послали меня в Псков, чтобы я отвез чертежи?

Он немного подумал, потом рассмеялся:

— Признаюсь, право слово. Имел такое желание. Но лишь ради того, чтобы твои изобретения достигли армии.

Переночевав, мы отправились дальше. Три пары кавалергардов скакали по бокам коляски. Мы внутри, Прохор на запятках. Следом по наезженной колее тащилась повозка с прислугой и скарбом. Замыкал процессию взвод лихих казаков — вот и весь наш эскорт. Мой хозяин был учеником Суворова, поэтому не любил излишеств.

В первых числах сентября приехали во Львов, чем-то напоминавший Вильну, где я уже бывал с Кутузовым: те же узкие улочки, те же костелы, те же лапсердаки евреев и самодовольные лица чванливой польской шляхты. За Львовом чувствовалась близость русской армии. Хозяин принял под свое начальство штаб офицеров. Теперь нас прибавилось. Из простой дорожной процессии мы на ходу превратились в полноценную войсковую единицу. Экипаж обгоняли медленно тянувшиеся больничные фуры и австрийские маркитанты с провиантом. Наконец 9 сентября догнали хвост шестой колонны Подольской армии.

Солдаты, увидев командующего, заговорили:

— Глянь-кось: Ларивоныч!

— Кутуз приехал, Кутуз!

— Он опять поведет нас на турку?

— На какого турку! Не знаешь, с кем воевать будемо?

— Не знаю, дядя. А с кем?

— У нашего царя-то поди размолвка вышла с цесарем…

— Что у тебя, глаза повылезли? Аль не видишь, как цесарцы круг нас увиваются? Какая тут размолвка?

— Француз задирает Расею, вот кто. Некой Бонапартий у них выискался. Долбит всех без разбору — и немца, и цесарцев. Вот и послали за нами…

— Кутуз-батюшка даст им пороху понюхать. Вот поглядишь, молокосос у меня.

До Тешена русская армия шла по условленному маршруту не спеша. Мы следовали в арьергарде колонны. Прохор сменил кучера и правил коляской самолично. Никаких ковров или столовых сервизов, никаких оркестров и пышных шатров: все по-походному, скромно, без изыска. Командующий был прост, как в свое время Салтыков, Румянцев, Суворов, которых он почитал. Солдаты гордились Кутузовым.

Австрийцы просили поторопиться: их сильно встревожило сообщение о том, что Наполеон из лагеря при Булони необычайно быстро двинулся к Рейну.

Для того чтобы ускорить марш русской армии, австрийцы аккуратно выставляли необходимое количество подвод. Русскую пехоту везли на перекладных утроенными переходами до шестидесяти верст в день. На каждый фургон садилось по двадцать человек с полной выкладкой. С других двенадцати человек в этот же фургон складывали ранцы и шинели, а сами солдаты шли пешком. Через десять верст менялись: шедшие садились на подводы, а ехавшие шли налегке с одним ружьем и патронными сумками. Все это я заносил в походный дневник.

Привалов не делали. Ночевали обычно в селениях. Каждый хозяин ожидал гостей у калитки. Пропустив во двор столько солдат, сколько ему было назначено на постой, хозяин закрывал калитку на запор. Тут солдат ждал сытный ужин, винная порция и мягкая, чистая постель. По дороге было много фруктов, особенно винограда. Как ни быстро продвигалась армия, но австрийцам и это казалось медленным. Вена просила Кутузова, чтобы он давал отдых армии не на третий, а на пятый день. Кутузов не согласился.

— Вот еще! — гневался он. — Буду я своего солдата изнурять. А коли битва нагрянет? Солдат уставший пойдет воевать в охотку? Нет. Не пойдет. Разве что из-под палки. А палки мы устранили, господа.

Несмотря на то, что пехоту подвозили, поспешность движения все-таки давала себя знать: солдаты сильно уставали в переходах. А от ходьбы по каменистым шоссейным дорогам быстро рвалась обувь. Двойной фураж, который австрийцы отпускали для артиллерийских лошадей, не мог прибавить им силы, чтобы переносить утроенные марши. Михаил Илларионович все это видел, все учитывал, а я вносил необходимые записи.

В погожий осенний день 24 сентября мы въехали в союзную столицу.

Армия не шла вслед за нами, мы явился в Вену неожиданно. Нас никто не встречал. Однако уже через несколько минут прохожие быстро распознали одноглазого Кутузова и бежали за каретой, оглашая улицы криками:

— Виват, Кутузов!

— Виктория!

Когда мы доехали до русского посольства, у дома уже образовалась шумно приветствовавшая толпа. Венцы вопили от восторга. Кидали венки, осыпали подарками. Одна молодая шалунья бросилась мне на плечи, обвив руками. Всюду слышался смех, ликование. Русский посол в Вене Разумовский предоставил в распоряжение Михаила Илларионовича целый этаж посольского дома. Кутузов с удовольствием оставил надоевшую за бесконечный, утомительный марш карету. Наконец он мог, как следует привести себя в порядок и выспаться на хорошей постели.