Теперь он командовал под Пултуском.
А война с Наполеоном все не прекращалась. Половина Европы уже дрожала от передвижений полков. И хотя под Прейсиш-Эйлау русская армия показала чудо выдержки, то под Фридландом все рухнуло: мы не выдержали линии, а государь, не прощаясь, оставил союзницу Пруссию. Он давно ожидал предательства от всех, кроме себя. И потому, совершив первый шаг в сторону Наполеона, не почувствовал вины, только холодное облегчение. Чувствительная, гордая Луиза Прусская, оказавшись между предательством держав и личной болью, написала своей подруге:
«Он не заслуживает больше писем от меня… он мог забыть обо мне в момент, когда все соединялось, чтобы сделать меня беспощадно несчастной… Мир — не лучший из миров, и люди в нем — не лучшие из людей.»
И все завершилось в Тильзите, на плавучей барже посреди Немана. Июль 1807 года вошел в историю не выстрелами, а рукопожатиями. Под навесом шатра, среди зыбкого течения, Александр и Наполеон обменялись учтивыми фразами и улыбками, за которыми стояли тысячи погибших, преданные союзники и переписанная карта Европы. В Тильзите подписали два договора: один с Францией, другой с Пруссией. Россия формально становилась союзницей Наполеона, а фактически выходила его зависимой фигуранткой. Александр обещал присоединиться к Континентальной блокаде Англии, разорвав все торговые связи с прежними партнерами. Франция же сохраняла за собой все завоевания, включая герцогство Варшавское — то самое, что беспокоило Кутузова больше всего. Пруссия была унижена, Луиза подавлена, а Европа настороженно затихла в ожидании новой грозы.
Вернувшись из Киева, Михаил Илларионович оказался, по сути, не у дел. Формально его не сняли, но из всех распоряжений его устранили. Александр, увлеченный блеском встречи с Наполеоном, был убежден, что великая война завершена. Армия стояла без движения. Генералы прятались по своим углам, тратя скопившиеся богатства с куртизанками. А мой хозяин тем временем жил в пригороде Петербурга, в том самом доме, где стены все еще хранили следы старых карт с кампаний против турок. Он почти не выходил, заручившись Прохором, который почти никого не пускал. Принимал лишь самых близких. Я и Иван Ильич жили поблизости, и каждый день был похож на предыдущий: утренние прогулки, чай, обсуждение новостей из Европы, и, собственно, моя работа. Работа над тем, что я начал у Платова. На чертежной доске вырастали новые очертания в виде сборных инженерных конструкций для переправ, приборов ночного наблюдения, причем, уже в двух вариантах, а также малогабаритных акустических резонаторов, то есть предшественника полевого передатчика сигналов. Чертилось все, что я когда-то знал в своей прошлой жизни, у себя там, в цеху, на заводе. Кутузов, хотя и не разбирался в деталях, ежедневно интересовался продвижением.
— Ты как будто на шаг впереди всех, Гриша, — говорил он с тихой усмешкой. — Странно, но даже и меня теперь не пугают все эти твои штуковины.
— Это пока не нужно никому, Михайло Ларионыч, — отвечал я. — Но скоро понадобится.
— Вот и я чувствую: буря еще только надвигается. Право слово, она сделала вид, что стихла.
Александр тем временем наслаждался новыми отношениями с Бонапартом. Во Франции восхищались «цезарем Севера», как его называли. Но в самой России у нас отношение было иное. Армия роптала. Солдаты, вернувшиеся с юга, не понимали: за что было положено столько жизней? А теперь вот возникло братство с убийцей их товарищей?
— Ты, дядя, где еще войной ходил? — спрашивал молодой новобранец у старого служаки.
— Я, малец, ходил воевать турка еще при батюшке Суворове.
— А Кутуз наш, был ли он там?
— Был и Кутуз.
— А пошто государь щас его подзабыл?
— Потому как наш царь слаб умом.
Так шептались солдаты. Иногда офицеры. А генералы по большей части молчали.
И вдруг — новое движение.
Александр решает, что нужно надавить на Швецию, чтобы заставить ее присоединиться к Континентальной блокаде против Англии. Начинается война где-то там, у границ, о которой я слышал только по слухам, потому что моего хозяина никуда не зовут. Его имя даже не упоминается. Александр ставит во главе армии Буксгевдена, затем Каменского, а потом Барклая де Толли.
— Что ж, — вздохнул он, читая в «Санкт-Петербургских ведомостях» новости о начавшейся войне, — мы теперь не нужны. Пока.
Он ошибался. Потому что очень скоро судьба вновь втянет нас в самую гущу сражений. И новая война будет совсем не похожа на предыдущие баталии.
* * *
Зима в Петербурге выдалась морозной. Нева сковалась льдом. По улицам метались желтые огни фонарей, а во дворцах, напротив, блистали приемы, и все чаще в разговорах мелькало имя Наполеона не как врага, а как партнера. Император нашел себе нового кумира, но в стране царила странная атмосфера недоверия к «корсиканскому выскочке». Шведская кампания, начавшаяся в феврале, прокатилась по границе, но была далека от нас. О ней говорили в трактирах и в парадных залах, а мы с Иваном Ильичем только кивали.
— Каменский на севере, — сказал как-то он, заглядывая в окно. — Посмотрим, не повторится ли Аустерлиц.
— У него, по крайней мере, нет Вейротера, — заметил я.
— Или Александра над ухом, — буркнул Кутузов.
Он не скрывал иронии. После губернаторства, после горького возвращения в Петербург, его словно бы растворили в светских раутах, не отправили в ссылку, но и не использовали. А между тем мы с Иваном Ильичом трудились. Работали усердно, негромко, без упований на применение, но зная, что рано или поздно эти чертежи кому-нибудь понадобятся.
Однажды днем, за обедом в библиотеке, я раскатал перед Иваном Ильичом план. Он разглядывал его с осторожным интересом.
— Это, м-мм… система регулировки угла наклона? — Он прищурился. — Для орудий?
— Да. Прецизионная установка без канатов, без колеса. Линейный винт с муфтой. Смотрите, вот здесь этот штифт позволяет выставить угол ведения огня с точностью до трех десятых градуса.
— Для артиллерии дальнего боя?
— Именно. Для батарейной и осадной, в том числе. Но самое важное не это. — Я выложил второй лист. — А вот тут, система сопряжения с дальномером. Пока оптическим, с зеркальной шкалой. Но если добавить стабилизатор…
— Ты предлагаешь механический наводчик?
— Угадали. В условиях плохой видимости, дождя, даже ночью, позицию можно сохранить, повторно прицелиться и вести огонь хоть вслепую.
Кутузов подошел ближе. Помолчал. В шутку потрепал по плечу.
— Ты опять что-то выдумал, голубчик, чего никто не поймет?
— Это будет работать, Михайло Ларионыч! Точно вам говорю. Я проверял макет в полевых условиях у Платова. И уверен, что механизм сбережет кучу людей.
Он рассмеялся.
— Гриша… Если бы я мог тебя приставить к артиллерии, я бы дал тебе всю бригаду.
— Пока достаточно одного опытного расчета, — усмехнулся я.
С этого дня Иван Ильич начал вести параллельную переписку с двумя заводами в Туле и Сестрорецке, пытаясь тихо, без огласки, запустить производство малой партии деталей. Пока что всего лишь опытный образец, но потом дело пойдет на поток. Нам никто не мешал. Нас никто не подслушивал. Это было время тишины. Странной, настораживающей. Но мы трудились. Трудились так, будто в лаборатории перед бурей назревало что-то грандиозное. А Кутузов не вмешивался. Он только иногда садился рядом, смотрел на чертежи и говорил:
— Рисуй, Гриша. Ты сейчас нужнее на бумаге, чем в бою. Помилуй бог, братец мой, и откуда у тебя такое берется в голове? Я же знал тебя еще с детства, когда ты бегал мальцом по усадьбе моего батюшки!
И действительно, подумал я. Бегать-то бегал, но то был Довлатов, пока не стал сначала вестовым, потом ординарцем, а со временем и адъютантом хозяина. Но в теле Довлатова теперь ведь я, человек грядущих веков. И как объяснить все это уже пожилому полководцу?
…Между тем прошло какое-то время. Наполеон убедил султана Селима, что теперь Турция сможет вернуть себе Крым с прилегающим к нему Причерноморьем. Французский посол в Константинополе генерал Себастиани пообещал туркам военную помощь. И забыв, что еще так недавно, семь лет назад, в союзе с русскими они били под командой адмирала Ушакова французов на Ионических островах, Порта без всяких поводов объявила войну. Главная русская армия была занята на западном фронте. Против турок на Дунае могли действовать лишь сравнительно небольшие силы. По сути, за пять лет войны в Молдавской армии сменилось пять командующих. Тут были талантливые Багратион и Каменский-сын, но были и малодаровитые. Например, Михельсон, все воинские доблести которого заключались в поимке Пугачева еще при Екатерине. Был Ланжерон, французский эмигрант, завистник и интриган, ничем себя не показавший. Был семидесятисемилетний князь Прозоровский, прозванный «Глухим». Он выглядел таким дряхлым, что напоминал ходячую мумию. С утра его приводили в чувство вином и затягивали в корсет. В течение дня он кое-как еще мог держаться прямо и даже, посаженный в седло, ездил на смирной лошади верхом. А к вечеру выпадал из седла прямо в руки своих адъютантов. Одного из них я знал со времен Киевского губернаторства, но сблизить дружбу как-то не удалось. А вот по слухам, доходящим до нас, Прозоровский был мелочен и придирчив.
