— Ну вот, братцы, — проговорил он негромко. — Кажется, пора.

Денщик Прохор что-то неразборчиво буркнул и отвернулся. Очевидно, не хотел, чтобы кто-то видел его глаза.

Кутузов остановился передо мной, взглянул пристально, почти с легкой насмешкой:

— С тобой, Григорий Николаевич, я не прощаюсь. А потому жду вместе с чертежами и твоими изобретениями.

Я хотел ответить, но он уже отвернулся. Отдал несколько коротких приказов, обменялся рукопожатиями и поднялся в карету. Дверца хлопнула. Лошади тронулись. Колеса загрохотали по брусчатке, а вскоре за поворотом исчезла и его фигура. Только пыль над улицей все еще висела в воздухе, никак не желая оседать на прощанье. Мы с Иваном Ильичом вернулись в дом. Никто не разговаривал. На лестнице я оглянулся, заметив, что в кабинете остались его вещи. Нетронутый бокал с вином, письмо от Барклая де Толли, а на столе моя карта, на которой жирной линией был обозначен путь на юг.

Когда карета с хозяином скрылась за поворотом, а во дворе снова воцарилась глухая тишина, я остался у парадного крыльца один. На мгновение показалось, что тень от прощания с ним так и застыла в воздухе. Это означало, что снова произошел сдвиг во времени. Иногда, как с теми мыслями по ночам, я ловил себя на том, что не понимаю, как именно это чувствую. Ни дат, ни точных моментов в памяти не было. Я ведь не профессор, не кандидат исторических наук, не тот, кто по памяти цитирует параграфы из Соловьева или Ключевского. Я просто бывший станочник, рабочий человек, всю жизнь крутивший гайки на заводе, где даже про «Отечественную 1812-го» знал в лучшем случае по школьной программе, да по вырезкам из журнала «Наука и жизнь». Я не носил в голове карту Европы, но что-то внутри меня сбивалось с курса каждый раз, когда очередная дата или событие начинали звучать не вовремя. Такое ощущение, как если бы тебе подменили музыку, и ты слышишь, что нота фальшивая, хоть и не умеешь читать партитуру.

Вот и теперь. Пока Кутузов отъезжал, я поймал себя на этой дрожи. Что-то происходит не по сценарию, не по тому, что я слышал, знал, чувствовал в прошлом времени. И когда в окно влетел утренний свет, странно искривившись на стекле, я утвердился в своих догадках. Да. История уже не та, какой она должна была быть. В ней уже сдвигаются даты, накапливаются новые разрывы потока времени.

Дорога к югу обдавала ветром, раскаленным солнцем, запахами пыли, мокрой соломы и копоти. Возница, подслеповатый казак с выцветшими от солнца глазами, гнал тройку по раздолбанной дороге так, будто его ждали под штыками. Иногда мы заезжали в постоялые дворы, где я невольно прислушивался к разговорам. Здесь, в этих придорожных харчевнях, всегда рождались слухи.

— Говорят, Бонапартий двинул еще один корпус к Висле…

— Нет, это брехня! Австрийцы шевелятся. Опять хотят нашими руками воевать!

— А Барклай-то, ребята, теперь министром стал. Поглядим, чего он насоветует государю…

Слухи не факты, но иногда, именно в этом бесформенном гуле я улавливал новые смещения дат.

На одной из стоянок вынул из дорожной сумки чертежную тетрадь. Пальцы сами повели линию по диагонали, к замкнутому углу. Это была платформа наведения. Я почти закончил обновленный чертеж. Она уже не была просто металлическим штативом с отвесом, поскольку я усложнил конструкцию. Теперь в ней появилось двухосевое сочленение для компенсации уклонов рельефа, а еще шкала горизонтального прицеливания. Все это выглядело дико для артиллеристов данной эпохи, но я знал, что они поймут. После испытаний прежней модели даже ветеранские глаза у пушкарей расширялись, когда залп попадал не просто в редут, а в самое пекло французской колонны.

Вечером, у костра, я задумался. Почему я знаю, что все изменилось?

Раньше я думал: к Бородину мы подойдем в 1812 году, как и полагается по истории. А сейчас что-то подсказывало: все произойдет раньше. Наполеон начнет действовать не в июне, а, может, уже весной. Почему я это чувствую? Интуиция? Или потому, что где-то на заводе в прошлой жизни, меня поучал бригадир: ' Одно не так поставленное колесико ломает весь механизм…'

Так и здесь. Моя платформа, это такое же, по сути, колесико. Повернул его, и весь поток времени стал ломаться, как в том механизме.

Через несколько дней я добрался до армейского лагеря. Сразу чувствовалась прифронтовая зона. Воздух был пропитан запахом дегтя, мокрой палаточной ткани, перегара, костров и горячего пороха. Солдаты смотрели хмуро, в стороне кто-то отбивал шаг с мушкетом на плече. Тревожные взгляды, редкие улыбки. Еще не война, но уже ожидание, а оно, как известно, тяжелее всего для солдата.

Михаил Илларионович принял меня сразу. Лицо тоже хмурилось, но голос был обычным, тихим, усталым, слегка с иронией.

— А вот и наш хитроумный Архимед… Опять с ящиком, что зовешь его «платформой огня»?

— Есть пара идей, ваше сиятельство, — я развернул наброски. — Нужно кое-что улучшить. Сошники для устойчивости. И соединения по шкале.

Стоявший рядом Иван Ильич, взяв в руки карандаш, по-своему коротко обозначил один из узлов.

— Сделай здесь крепление под уровень. Тогда офицеры не будут чертыхаться при наводке.

— А ты слыхал, Гриша, что этот немец, Барклай, меня теперь вытаскивает из забвения? — коротко подавил смешок хозяин. — Подписан рескрипт. Право слово, батенька! Александр намедни вспомнил, что старый Кутузов, выходит, полезен.

— Слыхал. Дунайская армия?

— Она самая. Пока Прозоровский слаб, я должен ее забрать. А потом посмотрим. Коли Бог даст, то снова встретимся с Бонапартием.

Я кивнул. Мы действительно встретимся. И, возможно, раньше, чем он думает.

Михаил Илларионович откинулся в кресле, накинул на колени шинель и, прикрыв один глаз, погрузился в короткий дрем. Я вышел из штаба, чувствуя в груди странную пустоту. Ветер нес по лагерю тонкий запах мяты и осоки, с реки тянуло сыростью. Прошелся между шатрами, приветливо кивая дежурным, но мысли были не здесь. Если посудить, я ведь уже несколько лет в этом теле адъютанта Кутузова.

Сколько прошло с того дня, как в моем прежнем мире я шагнул в воду, и морская волна с головой захлестнула меня на курортном побережье? Тогда-то все и случилось. Для меня здесь пронеслись годы. Я прошел с Кутузовым путь от капитанских обедов до губернаторских кресел. Я рисовал, чертил, придумывал, и все это происходило в теле не моего времени, а в эпохе, где каждая мысль могла обернуться пулей или каждая ошибка целым развалом истории.

В том же мире, в моем… там, наверное, все еще идет тот самый день. Может, жена сидит с книжкой у бассейна, кидая взгляд на прибой. Дочка просит купить мороженое. Они, быть может, еще не знают, что я исчез.

Но вернусь ли я? Да. Вернусь. Я чувствовал это. Все здесь шло по какому-то неизвестному сценарию. Возможно, я появлюсь там же, где вошел в воду. Появлюсь в один миг, в одну вспышку. Для них все это пройдет как одно моргание глаз.

Но для меня эти годы уже стали жизнью. Я стал чем-то большим, чем просто адъютантом. Я стал узлом между двумя измерениями. И, может, поэтому я чувствую, как смещаются даты, даже не зная их наизусть…

Черт! Эка, куда занесли меня мысли! Я поднял голову. На горизонте медленно клубились весенние облака. Шагая обратно к мастерской, где солдаты уже тащили разобранные детали моей платформы, я рассмеялся. Так и до шизофреника недолго осталось. Не хватало еще, чтобы во мне жили два параноика…

Бухарест встретил нас моросящим дождём и утомленной, изможденной атмосферой приграничного города, пережившего череду неудачных командующих.

Когда Кутузов прибыл сюда 31 марта, Николай Михайлович Каменский уже практически не вставал с постели. Слухи в штабе ползли осторожно, почти шепотом: молодой, всего тридцати трех лет, генерал умирал от лихорадки, не показывая внешне ни слабости, ни страха. Он держался стойко, почти демонстративно, словно хотел сохранить до конца солдатское лицо. Но Михаил Илларионович, бросив единственный взгляд, все сразу понял.