— О, тогда мне, должно быть, было тринадцать, — сказал Мусаси, отвечая на вопрос Цуки. Она терпеливо слушала его весь день и все же нашла в себе силы попросить о большем. — Его звали Арима Кихэй. Здоровенный зверь, уродливый, как обезьянья задница, и такой же волосатый. — Цуки хихикнула, услышав это. — Он проезжал через мою деревню, чтобы отточить свои навыки и бросить вызов тому, кто осмелится. Я так и сделал, и, должен признаться, он рассмеялся, когда я появился на месте состязания, вооруженный посохом и считающий себя мужчиной. И я бросился на него, а он расхохотался, запрокинув голову, и…

Внезапно рассказ оборвался, и напряжение сразу же возросло. Мусаси остановился, вынул руки из рукавов и, нахмурившись, оглядел равнину.

— Что случилось, сэнсэй? — спросил мальчик.

— Я знаю это место, — ответил учитель.

— Похоже, не самые приятные воспоминания, — заметил Ронин.

— Где мы? — спросила Цуки.

Мусаси Миямото ответил не сразу. Его мозг работал над восстановлением тревожащего его воспоминания. В нем он придал равнине отсутствующие черты, чтобы она выглядела по-другому. Возможно, это был дом, охотничий отряд или религиозная процессия. Он покачал головой: дело было не в этом.

— Люди, — сказал он словно себе, — здесь было так много людей. И… крики. Крики и визг. И пахло как… — Фехтовальщик понюхал воздух, как будто это был тот самый день. — Пахло порохом и железом. — Его глаза расширились. Он указал на ближайшую рощу. — Они пришли оттуда. Мы знали, что они ждут нас, но наш предводитель послал мой отряд пересечь долину, чтобы заманить их. Они напали на нас с копьями, мечами и аркебузами. Когда наши ряды столкнулись, наши товарищи подошли с боков. Оттуда полетел град стрел, — продолжал он, указывая на противоположную рощу. — Это убило кучу врагов, но и многих наших людей. Это был хаос. И не только здесь. Повсюду в этом месте. Пушки гремели каждую минуту, дальше к югу, но мы слышали их грохот неподалеку. Я убивал людей чуть старше себя, но получил сильный удар по голове и оказался под трупом врага. Битва продолжалась долгие минуты, и, когда нас погибло достаточно, враг перешел к следующей цели, даже не добив раненых и не оказав помощь своим товарищам.

Ронин услышал дрожь в голосе Мусаси, когда тот рассказывал о том, что, должно быть, было ужасной битвой. Он не мог осуждать его реакцию. Сражения свежи в памяти ветеранов, они никогда не проходят, Ронин слишком хорошо это знал.

— Учитель? — спросил Микиносукэ, становясь рядом с Мусаси и мягко дергая его за рукав.

— Я думаю, нам пора идти, — ответил воин. — Мы в Сэкигахаре. Эта земля принадлежит призракам.

Коцудзуми зазвенел, эхо его звона разнеслось по всей долине — слабое, когда оно достигло четырех воинов, но достаточно сильное, чтобы наполнить их грудь ужасом.

— Нет, — сказал Мусаси, обнаружив источник звука.

На опушке леса, на которую он сначала указал, спокойно стоял конь, на котором сидел мужчина. Судя по двум рогам на шлеме кабуто, это был самурай. Они не могли разглядеть его как следует на расстоянии и в тени деревьев, но заметили барабан, который он держал в руке. Барабанщик поднял его и опустил себе на правое плечо.

Цуки подняла лук и стала методично натягивать тетиву, пока оперение не коснулось ее щеки. Затем всадник ударил в барабан еще раз, и вскоре послышалось ворчание. Микиносукэ обнажил свои клинки, как раз в тот момент, когда за спиной барабанщика появились первые колеблющиеся силуэты. Барабанщик остался на коне, не боясь проклятых воинов, которых только что разбудил. Барабан покинул его плечо, и он подобрал поводья. Цуки выпустила стрелу, и, даже на таком расстоянии, она попала бы в цель, если бы мужчина не пришпорил своего коня достаточно быстро. Они видели, как он галопом помчался к следующей роще, к той самой, в которую они должны были проскочить, если бы их путь не был прерван.

— Нам нужно идти, — сказал Ронин и, не дожидаясь ответа, пустился бегом со всех ног.

Раздался еще один удар барабана, когда рогатый самурай вошел во вторую рощу, но на этот раз они не стали ждать, чтобы узнать, восстали ли мертвые. Они знали, что восстали. Пустая земля между двумя рощами все еще блестела от утреннего дождя. Ронину она показалось невероятно длинной, как будто никакой бег не мог приблизить ее конец. Справа от них из леса высыпали ожившие трупы, а некоторые появились и слева. Где-то дальше снова зазвучал барабан. Кем бы ни был этот барабанщик, он явно не хотел, чтобы они покидали Сэкигахару, и, поскольку тропинка становилась все круче, Ронин испугался, что желание ублюдка может сбыться.

— Сэнсэй, — позвал Микиносукэ, между двумя вздохами. — Мы никогда не пройдем вовремя.

Ронин понял, что он прав. Тропа уже темнела от жертв Сэкигахары, которых оставили гнить. Две группы встретятся прежде, чем четыре воина успеют пройти.

— В лес! — крикнул одинокий воин, указывая на рощу, где они впервые увидели барабанщика.

— Что? — рявкнул Мусаси. — Ты с ума сошел?

— Это самое дальнее от него место, — ответил Ронин. — Если мы доберемся туда и он потеряет нас, то не сможет направить на нас кёнси.

— Черт, — ответил Мусаси, хотя он тоже изменил направление своего бега и последовал примеру Ронина.

Коцудзуми ударил еще два раза, теперь уже со спины. Роща приближалась, но мертвецы были еще ближе. Теперь они выглядели увереннее на своих двух ногах, хотя, казалось, мало кто из них пытался бежать — почти все неуклюже шли. Цуки выстрелила в двадцати шагах в ближайшего из них и попала ему в колено. Это не повредило ногу, но, тем не менее, неживой воин беспомощно упал. При жизни он был лучником, и когда они приблизились к нему, он замахал руками, чтобы схватить их. Микиносукэ, бежавший немного впереди, сломал ему шею тыльной стороной своей катаны.

— Что ты делаешь? — спросил Ронин, когда Цуки опустилась на колени перед неподвижным телом.

— Заправляюсь, — объяснила она, умело вытаскивая стрелы из колчана мертвого лучника.

— Поторопись! — закричал Ронин, потому что мертвецы подходили все ближе.

Поток кёнси, выходящих из леса, продолжался непрерывно. Они приходили с любым оружием, которое использовалось в гражданской войне, или с пустыми руками, но выглядели столь же угрожающе. За последние двадцать пять лет, проведенных в лесу, их доспехи состарились и заржавели, многие спотыкались о сломанные ноги и разлагающиеся тела, но их повиновение барабану было абсолютным.

Ронин ускорил бег, чтобы встретить нетерпеливого мертвеца, нижняя часть живота которого была обглодана лесными животными. Под ребрами чудовища болтались куски кожи и мяса, но это почему-то не помешало чудовищу поднять копье, словно собираясь пронзить одинокого воина. Сделав последний шаг, Ронин пригнулся, затем сделал выпад, выхватив катану из ножен и одним движением перерубив обнаженный позвоночник мертвеца. Катана была убрана в ножны прежде, чем мертвый упал на землю, разделившись на две части, и Ронин продолжил свой бег, не теряя ни секунды.

Микиносукэ, казалось, бежал еще быстрее, размахивая двумя мечами, молниеносными движениями разбивая черепа и ломая конечности. Мальчик был в своей стихии на поле боя, и каждый из этих быстрых, бесконечных ударов наносился с особой тщательностью. Мертвые падали перед ним так же, как трава у него под ногами.

Его учитель даже не потрудился обнажить мечи. Мусаси, обутый в сандалии-гэта, довольствовался тем, что бросал на землю и отпихивал мертвецов со своего пути, хватал их за тонкие руки и тянул вперед. Он прав, подумал Ронин, не похоже, что мы можем убить их всех, и нет смысла наносить урон клинками противникам, которые этого не чувствовали. Мусаси прекрасно чувствовал время, и то, как он использовал инерцию противника против них самих, поразило Ронина.

Стрела просвистела у его уха, и на секунду он забеспокоился, что мертвые смогут воспользоваться своими луками спустя достаточно времени, но, когда голова кёнси перед ним отделилась от шеи, Ронин обернулся и увидел, что Цуки готовит второй снаряд. Однако ее стрелы были не такими, как раньше. У той, которую она собиралась выпустить, наконечник был разделен надвое, как змеиный язык. В руках умелого лучника эти стрелы могли отсечь руку, ногу или голову. Стрела просвистела так близко от Ронина, что он почувствовал ее дуновение, затем прошла сквозь шею другого трупа и вонзилась в лицо следующего.