— О чём вы думаете, Александр Николаевич? — коснулся моего плеча Фёдор Игнатьевич.

— О голых женщинах, разумеется.

— Александр Николаевич! Тут же Елизавета Касторовна!

— Виноват. Елизавета Касторовна, вы в круг означеных особ не входите. И это вовсе не потому, что я не считаю вас прекрасной. И даже не потому, что меня останавливает ваша неприкосновенность как фамильяра его величества. Причина, боюсь, тривиальна: я женат, а потому элементарные понятия о порядочности диктуют мне, что думать о голых женщинах я должен лишь в абстрактном, собирательном ключе, избегая конкретики, если только речь не идёт о, собственно, моей супруге.

— Да, я понимаю, — сказала невозмутимая Елизавета Касторовна. — Впрочем, ваш тесть и начальник, полагаю, имел в виду, что такие неуместные темы не стоит поднимать в моём присутствии. Это его мнение; лично мне импонирует ваше необычное чувство юмора, а также искренность, граничащая с бесстыдной лживостью.

Что-то странное тут случилось. Мы посмотрели друг на друга. Между нами как будто бы промелькнула какая-то искорка. Но монаршья фамильярка мгновенно отвернулась, а лёгкий румянец на её щеках, вероятно, дорисовало моё воображение.

Фёдор Игнатьевич, осознав, что бури отсюда ждать не следует, чуточку расслабился и деловым тоном уточнил:

— Я имел в виду, что вы думаете о сложившейся ситуации? Как думаете действовать?

— Я⁈ — Меня на полном серьёзе охватило возмущение. — Фёдор Игнатьевич, я вам — кто? Служба безопасности? Некромант? Я самый обычный преподаватель, который после непосильных трудов пытался отдохнуть в кабинете, и которому помешала эвакуация. Стою, паникую, беспокоюсь, как же разрешится эта ужасающая ситуация. Вот, кстати, и господин ректор здесь, ответственный за академию. Давайте у него спросим? Господин ректор, как вы собираетесь решать проблему, что вы о ней думаете?

Фёдор Игнатьевич покрутил головой, но, не увидев никакого господина ректора, сообразил, что речь о нём, и нахмурился.

Ситуация пока вытанцовывалась следующая. Некроманты-семикурсники, предаваясь в подвале своему гнусному ремеслу, что-то сделали не так. В результате сразу пять отживших своё тел поднялись и проявили агрессию. Ложиться обратно они почему-то не пожелали, и студенты предпочли свинтить подобру-поздорову. К счастью, им хватило сознательности поднять по пути панику, результатом которой и явилась эвакуация.

Боря Муратов был в натуральном восторге. Нет, не потому что теперь можно взять топор и рубить бестолково шатающихся людей направо и налево, и тебе ничего за это не будет, одна лишь сплошная благодарность. Боря, как подлинный аристократ, не дружил с топором, и его не испорченное интернетом мышление не мечтало о таких глупостях.

Просто некроманты были идеологическими врагами спиритуалистов. И когда одни лажали, другие искренне радовались, вот и всё.

В чём суть этой вражды, я, честно сказать, не понимал. Одни поднимают мертвецов, другие призывают духов, вроде как никто никому особо не мешает, жить бы да радоваться. Откуда эта взаимная ненависть, переходящая в презрение?

Однажды во время посиделок у меня в кабинете я поднял этот вопрос после ухода Бори, и Леонид скучающим тоном мне ответил:

— Ответ необходимо искать в самой человеческой природе, Александр Николаевич. Разве человеку так уж много надо? Нет, ему необходима совсем чуточка: чтобы все вокруг думали и действовали так, как он считает правильным, но чтобы при этом у них получалось чуточку хуже, чем у него. Если же кто-то думает и действует совершенно иным образом и при том преуспевает, и обвинить его в нарушении закона не получается, хоть ты наизнанку вывернись — что остаётся, спрошу я вас? Остаётся идеологическая война-с, вот так-то. Извечный спор остроконечников и тупоконечников, к которому сводятся все диспуты о том, как правильно жить.

— Вы очень хорошо и мудро это сказали, Леонид, — заметила тогда Кунгурцева. — Чуть ли не впервые я готова с вами согласиться.

Леонид вскочил с кресла, уставился на Анну Савельевну так, будто вот-вот бросится на неё с кулаками. Но сдержался. Ограничился выкриком:

— Вот не надо! То, что утверждаю я, это совершенно иное! Отрицать мои доводы в пользу животной натуры человека, может только человек, осознанно ввергающий себя в пучины иллюзий!

— А вот лично мне всегда нравилось разбивать яички, тюкнув их посерединке. Наверное, я совсем глупая…

Тут чаша терпения Леонида переполнилась, и он пулей выскочил из кабинета, не оставив никаких комментариев. Будь дело в моём мире, он бы наверняка удалил свой аккаунт. Потом, разумеется, вернулся бы и долго клевать мозги техподдержке, чтобы всё восстановили, как было, и извинились.

— Ладно, — сказал я, возвращаясь в текущий момент, к нерадостному Фёдору Игнатьевичу. — Вы пошутили, я тоже посмеялся. Работы уже ведутся.

— Да, мне бы тоже очень хотелось посмотреть, как вы работаете, — вставила Елизавета Касторовна.

— Сейчас всё увидите, — пообещал я.

Передо мной образовалась Диль в физкультурной форме. На левом плече она принесла какого-то мужчину.

— Завхоз, — объяснила. — Больше в здании живых не нашла.

— А мёртвых?

— Не наткнулась. Прикажешь найти?

— Давай сразу всё проговорим. Их можно просто ликвидировать? Не будет никаких последствий? Из них не вылезут сверхмогучие тульпы? Это просто зомби, которых необходимо уничтожить, пока они не причинили вреда?

— Наверное…

— То есть, ты не уверена?

— Я их не видела, хозяин. По идее, всё должно быть так, как ты говоришь, но полной уверенности у меня нет.

Тут рядом с нами нарисовался массивный дядечка, чем-то неуловимо похожий на Льва Толстого в ушанке. Сдвинув густые брови, он пробасил:

— Доложить обязаны. Пусть разбираются…

— Нет, Вильям Абрамович, никуда мы докладывать не будем! — тут же взвился Фёдор Игнатьевич. — Хватит уже, баста! Этак нашу академию уже по совокупности причин закроют. Нужно сделать всё самим, быстро и так, чтобы наверху не успели узнать.

Елизавета Касторовна с предельно серьёзным видом кивнула и сказала:

— Да.

— Тогда, может…

Я хотел предложить Елизавете Касторовне немного поразвлечься, пойти вместе с Диль и поохотиться на зомби. Но лишь только мысль сия успела оформиться у меня в голове, как Елизавета Касторовна исчезла.

Я сразу почувствовал к ней человеческую теплоту. Мы с ней во многом похожи: я тоже не люблю работать, правда, даром мгновенного исчезновения не обладаю. Ну, почти не обладаю.

— Ладно, — вздохнул я и посмотрел на Диль. — Ну, иди, убей их. Расчлени, или что там…

— Хозяин, можно тебя на два слова?

— Конечно…

Диль бесцеремонно схватила меня за рукав пальто и оттащила ближе к академии, так, чтобы нас не могли подслушать без магических ухищрений. Вон, стихийники уже присматриваются, кстати. Этим канал провесить на пару десятков метров — что плюнуть. А звук — волна, ММЧ тут бессильна. Но я ведь стихийник. И жена у меня — вундеркинд. Научила всяческим плюшкам.

Я приложил палец ко рту, дав знак Диль молчать, и прочитал стихотворение:

Белеет парус одинокий

В тумане моря голубом…

И далее по тексту.

Начитал я это в некий специальный «воздушный пузырь», который потом растянул вокруг нас и ещё одним простеньким заклинанием направил прочитанное циркулировать. Теперь желающие подслушать, пусть даже магическим образом, будут слышать только Михаила Юрьевича Лермонтова. А мы с Диль можем говорить свободно.

Ну а чтобы любителям чужих секретов уж вовсе стало неповадно, я ещё и подключил ММЧ. Перенаправил фотоны так, что на месте нас все видели только чёрный квадрат. Поскольку с другой стороны я не закрывался, у нас с фамильяркой оставался свет.

— Что случилось? — спросил я.

Диль аккуратно положила в снег пьяно забормотавшего завхоза и, виновато глядя на меня, сказала следующее:

— Если ты, хозяин, мне прикажешь, я, конечно, отправлюсь и попытаюсь с ними сражаться. Но скорее всего, как только я их встречу, я свернусь калачиком на полу и стану пищать. Вот так…