Нет, она, конечно, целилась изначально в самую простую школу, но я её отговорил.

— Ты думаешь, что я не справлюсь с детьми⁈ — возмущалась Танька, пока мы паковали вещи, перед тем как отправиться в круиз.

— Тань, ты хорошо себе представляешь, что такое два-три десятка семилеток, детей рабочих и крестьян?

— Вот, Дарина…

— Давай не будем приводить в пример Дарину. Отец Дарины к моменту её рождения уже крестьянином не был, они скорее мещанского сословия, пусть и молодые — ранние. И то, эта самая Дарина, на минуточку, сожгла родную хату.

— Она случайно!

— Если под «случайно» мы понимаем «осознанно сложила на полу костёр, подожгла его, потом отправилась в конюшню, где сделала то же самое», то таки да, случайно.

— Она была под влиянием Источника!

— Танька! Да ё-моё, помнишь того мужика, который при тебе штаны снял? Так это взрослый мужик! А там — дети. У которых всё обозримое будущее — это либо пахать, сеять и жать, либо на заводе вкалывать. Для них школа — это развлекуха, они туда поржать ходят. И вот, увидят они новую учительницу, которая выглядит, как самая дорогая в мире кукла, которую им даже разглядывать в витрине запрещают, чтоб, не дай бог, взглядом не осквернить, потому что родители во веки веков не рассчитаются. Я тебе с ходу могу десяток увлекательных сюжетов набросать, каждый из которых тебя доведёт до нервного срыва.

— Ну и что же ты предлагаешь? Пусть, значит, всё остаётся как есть⁈

— Я предлагаю тебе для начала устроиться в место поспокойнее. Вон, Даринка в гимназию собирается. Там и ты за ней присмотришь, и контингент попроще.

— Простой путь вовсе не значит правильный!

— Начинать лучше с простого. У тебя педагогического образования нет. Методологии нет. Опыта нет. Вот, пожалуйста, наработай опыт, набей шишки, сделай выводы. А, скажем, через год уже вполне сможешь здраво оценить свои силы.

Не знаю, что из сказанного мной возымело действие, однако Танька всерьёз задумалась, а на следующий день подала документы в Дариинскую гимназию. В Мариинскую, в смысле.

В общем, было, конечно, соблазнительно сказать, что Татьяна Фёдоровна развивает идеи своего дипломного проекта, однако в действительности она лишь подготавливала себя к этому. Но Елизавета Касторовна фактчекингом не занималась, с нами свою речь не согласовывала, так что — нехай будет…

— Награждается орденом Святой Великомученицы Екатерины! — провозгласила монаршая фамильярка. — «За любовь и Отечество», гласит девиз этого ордена. А на обратной его стороне написано: «Трудами сравнивается с супругом», и лучше сказать мне уже не дано.

Под оглушительно-торжественную музыку Елизавета Касторовна приколола орден к платью Татьяны, которая побледнела так, что я опасался: не грохнулась бы в обморок.

Обошлось. А чудеса не заканчивались. Мне опять не дали ничего сказать. И Таньке не дали! Уже складывалось такое впечатление, что и не дадут. Что на нас посмотрели, сделали вывод, что ничего умного мы сказать не в состоянии, и лучше бы этот момент как-то осторожненько обойти. Но как выяснилось, церемония ещё не окончилась.

— Всё озвученное и множество такого, о чём я умолчала, обладает огромной значимостью ещё и потому, что все достижения четы Соровских имели место в течение одного года. За один лишь год эти двое сделали больше, чем иной человек делает за всю жизнь. И у нас есть веские основания полагать, что и дальше они продолжат в том же духе. И их дети, будучи воспитанными такими родителями, не позволят себе ударить в грязь лицом. Сегодня мы хотим показать, как высоко ценит Его Величество по-настоящему верных людей. Людей, которые, даже проживая далеко от столицы, не ставят на себе крест, но верят в то, что их жизнь имеет смысл для Отечества, и действительно становятся фигурами национального значения.

Звёздный час воровки книг и попаданца, у которого на участке случайно прорвался магический источник… Ну серьёзно, все наши так называемые достижения — следствия этих двух факторов. А если уж совсем упростить, то одного: Танька воровала книги из библиотек. По закону ей в тюрьме сидеть надо, а мне… А меня по закону тут вовсе быть не должно. Однако вот я, стою, с орденом, с саблей. С красавицей женой…

Последующей фразы фамильярки я за своими философскими мыслями поначалу не разобрал. Поймал только вдруг наступившую тишину, увидел округлившиеся глаза Фёдора Игнатьевича, Леонида, потом — Кеши (которого я пригласил также, чтобы он сам, лично всё увидел, услышал и записал, и чтобы никакой отсебятины в «Лезвии слова»).

Такими же круглыми глазами на меня посмотрела Танька, будто беспомощный котёнок, гулявший по ободку унитаза и свалившийся прямиком в дырку.

— Прошу вас, подойдите сюда и поставьте свои подписи.

Мы подошли к кафедре. Я первым взялся за перо. Пробежал взглядом лежащий передо мной документ. Потом ещё раз. В третий раз — медленно. Перевёл взгляд на лежащий рядом аналогичный документ, отличающийся лишь именем. Оба были подписаны самолично императором. И оба сообщали об окончательном и безоговорочном присвоении графского титула.

— Ну, Александр Николаевич, это было, я вам доложу, н-да-с, — сообщил Леонид, подойдя к нам с Танькой и Серебряковым. — Я, признаться…

— К Александру Николаевичу теперь необходимо обращаться «ваше сиятельство», — перебил Серебряков и засмеялся.

— Ах, к чему эти формальности, — отмахнулся я. — Достаточно всего лишь опускаться на колени и бить челом при каждой встрече, я ведь не тщеславен, право слово.

Графский титул в две тысячи двадцать шестом году давал… ничего. Должность санитара психиатрической лечебницы на полставки давала гораздо больше — за неё полагались деньги. Да, граф — это почётный титул. Это знак отличия, это уважение, это «ваше сиятельство» и то же самое экстраполируется на весь род от нас и дальше. Но ни денег, ни земельных наделов, ни каких бы то ни было материальных плюшек за него не полагалось.

Однако человек тем и уникален, что может создавать нематериальные ценности. Вот попробуй объяснить инопланетянину, что такое титул графа, и почему Леонид мне теперь так завидует. Не объяснить. Слово и слово, казалось бы. Ну хочется тебе называться графом — ну, называйся. Но — нет. В этой игре важно, чтобы император пожаловал.

— Что вы можете сказать об императоре, ваше сиятельство? — спросил Леонид.

— Величайший человек, — ответил я без запинки.

— О, бросьте! Вас не было с нами минут двадцать. И это всё, что вы можете сказать⁈

— А что бы вам хотелось услышать, Леонид? Истинное величие непередаваемо. Я сидел напротив человека, который родился едва ли не пятьсот лет назад, который видел рождений и смертей больше, чем я рассветов и закатов, на глазах которого эпохи сменяли друг друга. Напротив человека, который создал нашу великую империю. Что я могу о нём сказать? Он велик.

— Как же всё-таки титулы портят людей… Был нормальный человек, вполне открытый к общению, но получил титул — и всё, заговорил, воздев глаза к небу… Не жмёт ли вам корона, Александр Николаевич?

— Леонид, отстаньте! Александр Николаевич всё верно говорит. Его Величество не просто так не появляется на людях. Он не хочет являть себя миру, и говорить о нём никто из встречавшихся с ним не станет.

— Но ведь можно было так и сказать, а не вот это вот всё!

— Вы меня, Леонид, простите, я не каждый день с императорами встречаюсь. Был растерян.

— Принимается… А что это за господин, так целенаправленно продвигающийся к нам с бокалом шампанского в руке?

К нам действительно ломился сквозь толпу какой-то мужик лет сорока с плюсом и смотрел прицельно на меня.

— Не знаю, — сказал я. — Надеюсь, бить не будет, а то некрасиво получится.

— Тоже его никогда не видела, — сказала Таня.

Но всех нас выручил Серебряков. Он сказал небрежно:

— Это господин Вовк, нас знакомили на каком-то приёме… Новый ректор академии на Побережной, в отличие от предыдущего — маг.