Она повернулась от окна.

Где-то внутри ещё болело — резко, живо, так, словно остатки Авроры не до конца ушли, словно эта женщина всё ещё смотрела на неё из глубины сознания и не верила, что можно просто взять и уйти.

Можно.

Теперь можно.

Елена медленно сняла с безымянного пальца тяжёлое обручальное кольцо.

Металл оказался неожиданно тёплым.

Она посмотрела на него секунду, другую, потом положила на стол рядом с брачным контрактом.

Не швырнула. Не устроила истерику. Просто сняла.

Так вещи и теряют власть.

— Собирай вещи, — сказала она.

— Все?

Елена окинула взглядом роскошные комнаты, драгоценности, шёлка, зеркала, серебро. Всё это великолепие, в котором не было ни капли тепла.

Потом посмотрела на папку с бумагами.

На кольцо.

На подпись под уведомлением.

— Только то, что действительно моё, — ответила она.

И в этот момент где-то далеко, за дворцовыми стенами, словно откликнувшись на её слова, низко и глухо проревел дракон.

Драконий рёв ещё дрожал в оконном стекле, когда Елена поняла: назад дороги нет.

Это осознание не пришло красиво. Не легло в сердце светлой решимостью, не развернулось вдохновляющей музыкой, как в тех историях, где женщина, наконец, выбирает себя и мир тут же становится проще. Нет. Оно пришло усталостью, ознобом под кожей и мерзким знанием, что к утру половина дворца будет обсуждать её отъезд как забавную подробность чужого позора.

Пусть.

Пусть обсуждают.

Лишь бы не смогли остановить.

Собирались молча. Марта, всё ещё бледная, но уже собранная, доставала из шкафов тёплые платья, бельё, чулки, плащи, перчатки, складывала в сундук документы, резную шкатулку с драгоценностями, которые по праву принадлежали Авроре, и серебряную расчёску с гербом её рода. Елена отбирала вещи без жалости. Всё чужое, всё дворцовое, всё подаренное “для приличия” — оставляла.

Она не хотела увозить с собой ни одной лишней цепи.

К рассвету покои приобрели странный вид: будто их хозяйка уже умерла, а после неё остались только следы красивой, несчастливой жизни. Пустые полки. Полуоткрытые ящики. Несколько платьев на ширме. Кольцо на столе рядом с брачным контрактом.

Елена долго смотрела на него перед уходом.

Потом всё же не взяла.

Если Кассиан захочет сохранить память о том, как легко он избавился от жены, пусть смотрит на этот круг золота сам.

Уезжали они в сером рассвете, когда дворец казался особенно бездушным — слишком чистым, слишком тихим, слишком равнодушным к тому, кто остаётся, а кто уходит. Ни прощаний. Ни пышной церемонии изгнанницы. Только повозка с гербом дома Вальдер, два угрюмых возницы, сундук, дорожный кофр и Марта, которая каждые несколько минут бросала на Елену такой взгляд, будто всё ещё ждала, что та передумает.

Не передумала.

Снег на дворовых плитах хрустел под сапогами. Воздух был острый, ранний, злой. Именно такой, как нужно, чтобы не раскиснуть.

Елена уже ставила ногу на подножку кареты, когда за спиной послышались шаги.

Спокойные. Точные. Мужские.

Она замерла.

Не надо было оборачиваться, чтобы понять, кто это. Тело Авроры узнало его раньше разума — напряжением вдоль позвоночника, тонкой болью под рёбрами, ледяной настороженностью. Словно даже спина помнила, каково это — чувствовать его взгляд.

Елена обернулась медленно.

Кассиан стоял в нескольких шагах от кареты, в тёмном дорожном плаще поверх мундира. Без сопровождения. Без свидетелей. Только он, зимнее утро и холодное лицо человека, который привык приходить в самый неудобный момент.

Свет рассвета делал его черты ещё жёстче. На виске серебрился тонкий шрам. На чёрной ткани воротника лежали редкие снежинки и не таяли, будто и холод признавал его своим.

Марта судорожно поклонилась и тут же отступила, сделавшись почти незаметной.

Елена не двинулась.

— Генерал, — сказала она.

— Леди Аврора.

Снова это имя. Уже не её, но теперь и не совсем чужое.

— Надо полагать, вы пришли пожелать мне приятной дороги?

— Я пришёл убедиться, что вы понимаете, куда едете.

Елена сжала пальцы на краю дверцы.

— В собственное владение. По вашей милости.

Его взгляд скользнул по сундукам, по Марте, по повозке.

— По закону.

— Как удобно. Закон у вас удивительно избирательно совпадает с желаниями.

На миг ей показалось, что уголок его губ дрогнул. Не улыбка — тень чего-то слишком короткого, чтобы назвать это чувством.

— Вам не нравится ваш выбор?

— Выбор был ваш.

— Вы его приняли.

Елена шагнула с подножки обратно на снег.

Сама не поняла зачем. Наверное, потому что разговаривать с ним сверху вниз не получалось, а снизу — не хотелось. И она встала напротив, так близко, что холод от него ощущался почти так же явственно, как от зимнего воздуха.

— Я приняла не подачку, генерал. Я приняла расстояние между вами и мной. Поверьте, в этом есть ценность.

Его глаза потемнели. Совсем чуть-чуть. Любой другой не заметил бы. Но Елена уже училась читать этого мужчину по малому.

— Север — не салонный каприз, — произнёс он. — Там нет удобств двора. Нет защиты двора. Нет людей, которые будут закрывать глаза на слабость.

— Как удачно. Значит, я быстро узнаю, кто я без них.

— И быстро замёрзнете.

— Вы пришли меня напугать или остановить?

— Ни то ни другое.

Ложь.

Не откровенная. Не грубая. Но ложь. Он не пришёл бы на рассвете провожать ненужную женщину просто ради вежливости. Елена чувствовала это кожей.

— Тогда зачем? — спросила она.

Пауза растянулась на несколько дыханий. Снег падал между ними так тихо, будто всё вокруг подслушивало.

— Таверна стоит у Туманного тракта, — сказал он наконец. — Через него идут обозы, охотники, солдаты, всякая дрянь и люди, которые ею кормятся. Если кто-то предложит вам продать имущество, не соглашайтесь сразу.

Елена моргнула.

Это было не то, чего она ожидала.

— Какая неожиданная забота.

— Это не забота.

— Разумеется.

Он смотрел на неё прямо, и в этом взгляде не было ни тепла, ни мягкости. Но что-то было. Что-то, что мешало Елене отмахнуться и назвать всё это очередной игрой.

— На Севере слишком многие считают всё бесхозное своим, — произнёс Кассиан. — А вас уже наверняка считают женщиной, которую легко дожать.

— Ошибутся.

— Возможно.

Это “возможно” полоснуло по нервам сильнее, чем открытая насмешка.

Елена подняла подбородок.

— Вы, кажется, тоже так считали.

— Я считал, что вы предпочтёте остаться при дворе под присмотром родни.

— Чтобы Лиоре было удобнее занять мои комнаты?

Он не изменился в лице, но воздух вокруг словно стал плотнее.

— Не впутывайте сюда то, чего не понимаете.

— Удивительно. Обычно именно так мужчины и делают — сначала дают женщине повод для унижения, потом объясняют, что она всё придумала.

Марта едва слышно ахнула.

Кассиан молчал так долго, что Елена уже собралась отвернуться. И тогда он сказал:

— Вы стали опасно смелой.

— А вы — поздно наблюдательным.

На этот раз в его взгляде действительно мелькнуло что-то живое. Острый, почти злой интерес. Тот самый, от которого у женщины может подогнуться дыхание, если она не вовремя забудет, сколько боли несёт за собой этот мужчина.

Елена не забыла.

Он вынул из кармана плаща сложенный лист и протянул ей.

— Что это?

— Разрешение на проезд через северные заставы без лишних вопросов. С моей печатью. Вам пригодится.

Она не спешила брать.

— Вы щедры с самого утра.

— Я практичен.

— А я недоверчива.

— Это, пожалуй, впервые сыграет вам на пользу.

Елена всё же взяла бумагу. Плотный пергамент, сургуч, чёрная печать с драконом. Настоящее. Полезное. И, как бы ей ни хотелось видеть в этом только очередную манипуляцию, отказываться было бы глупо.