— Благодарю, — сказала она сухо.

— Не стоит. И ещё одно.

— Да?

Он сделал шаг ближе.

Совсем небольшой. Но расстояние между ними сократилось настолько, что у Елены перехватило дыхание — не от страха, от слишком явственного ощущения его присутствия. Высокий, холодный, собранный, пахнущий морозом, кожей и чем-то тёмным, почти дымным. Слишком мужской. Слишком опасный. Слишком красивый, чтобы такие лица вообще разрешалось выдавать людям, способным так безжалостно обращаться с чужим сердцем.

— Не позволяйте никому брать на себя ваши долги, — сказал он тихо. — На Севере любой “спаситель” сначала протягивает руку, а потом надевает на шею поводок.

Елена замерла.

Долги?

Значит, у таверны действительно есть долги. Большие. Такие, о которых он знает. Такие, о которых предупредил — но не отменил их.

Очень в его духе.

— Вы забыли добавить “бывшая жена”, — сказала она. — Поводок мне уже примеряли. Больше не подойдёт.

На этот раз его лицо стало по-настоящему непроницаемым.

— Вам пора ехать, — произнёс он.

— Наконец-то мы в чём-то согласны.

Она села в карету, не оборачиваясь. Лишь когда колёса тронулись, позволила себе посмотреть в окно.

Кассиан не ушёл. Он стоял на снегу, высокий и тёмный на фоне бледного двора, и смотрел вслед так неподвижно, словно расставался не с женщиной, а с ошибкой, которую уже поздно исправлять.

Елена отвернулась первой.

Дорога на Север заняла шесть дней.

Шесть дней холода, тряски, серого неба, редких постоялых дворов и бесконечных мыслей, от которых не получалось спрятаться даже под двумя шерстяными одеялами. Мир за окнами менялся медленно, но неумолимо. Дворцовые предместья остались позади. Потом исчезли ухоженные деревни, широкие трактовые дороги, мягкие зимние пейзажи. Чем дальше они забирались к северу, тем суровее становилась земля.

Снег здесь не лежал — властвовал.

Леса темнели почти чёрными стенами. Редкие скалы поднимались из-под настов, как кости древних великанов. Ветер был не просто холодным — он казался живым существом, враждебным, голодным, ищущим щели в одежде и человеческой решимости.

На третий день у них сломалась ось. На четвёртый дорогу едва не перемело, и пришлось ждать у заставы до утра. На пятый Марта простудилась и половину дня кашляла, стыдясь собственной слабости. На шестой Елена поняла, что её пальцы, спина, волосы, лицо — всё пропахло дорогой, дымом и усталостью, и это почему-то не вызывало отвращения.

Скорее облегчение.

С каждым пройденным поприщем от дворца что-то осыпалось. Чужие взгляды. Столичная шелуха. Навязанный образ тихой жены, существующей ровно до той минуты, пока мужчина не решит, что она больше не нужна.

Память Авроры за эти дни тоже раскрывалась глубже. Не резко, не целиком — словно оттаивала. Елена вспоминала названия северных провинций, основные дороги, порядок хозяйственных книг, несколько родовитых фамилий, примерную цену муки, соли, свечей. Помнила, что Хельмгард — не город в столичном понимании, а суровый приграничный узел, где люди ценят не происхождение, а то, сколько ты можешь выдержать.

Это ей нравилось.

К вечеру шестого дня возница, до сих пор молчавший больше, чем говорил, хрипло бросил через плечо:

— Скоро.

Елена отодвинула тяжёлую шторку.

Сначала она увидела только серую мглу. Потом — редкие огни. Потом — чёрные крыши, прижатые к земле так низко, будто и они боялись ветра. Хельмгард возникал из метели медленно, неласково. Никакой величественной северной романтики, которой любят прельщать тех, кто никогда не жил в холоде. Никаких сияющих башен на фоне снежных гор.

Грязный снег на улицах. Дым из кривых труб. Тяжёлые ворота. Коренастые дома из тёмного камня и дерева. Люди в толстых плащах, идущие быстро, не тратя сил на праздное оглядывание. Псы под телегами. Ветер, который выворачивал шторы из рук.

И всё же в этом было что-то такое, от чего сердце Елены стукнуло сильнее.

Здесь никто не видел её при полном дворе.

Здесь она была не позором, а неизвестной.

А неизвестность — уже почти свобода.

— Боги, — выдохнула Марта, выглядывая из-за её плеча. — И здесь нам жить?

— Пока не выживут, — сказала Елена.

— Кто?

— Или мы, или место.

Марта слабо улыбнулась, хотя глаза у неё были круглые от ужаса.

Они свернули с главной улицы, миновали низкий каменный мост, проехали мимо длинного склада с выцветшей вывеской, мимо кузницы, откуда вырывались красные искры, и углубились в сторону, где домов становилось меньше, а ветра — больше.

Туманная дорога оправдывала название. Откуда-то с низины тянуло промозглой сыростью. Вечерняя мгла съедала контуры. Лошади фыркали и мотали головами.

А потом повозка остановилась.

Елена не сразу поняла, что смотрит именно на свою таверну.

Слишком уж жалкое это было зрелище для гордого названия “Северный венец”.

Двухэтажное здание, когда-то, вероятно, добротное, теперь казалось уставшим от собственной жизни. Крыша в нескольких местах просела под снегом. Вывеска, покосившаяся, держалась на одной цепи и скрипела на ветру. Одно из окон первого этажа было заколочено досками, другое мутнело грязным стеклом. Стена с северной стороны потемнела от сырости. Двор зарос ледяной коркой. Конюшня сбоку выглядела так, словно одна решительная метель способна уложить её навсегда.

Возле крыльца валялась пустая бочка.

Фонарь над дверью не горел.

— Это?.. — тихо спросила Марта.

— Да, — ответила Елена.

И в горле у неё стало сухо.

На мгновение захотелось рассмеяться. По-настоящему. До слёз. До истерики. Вот оно, наследство генеральши. Вот она, “щедрость”. Развалившийся постоялый двор у чёрта на рогах, от которого даже ветер, кажется, отворачивался с брезгливостью.

Потом она увидела, что дверь всё-таки не мертва — из щели пробивался свет.

Значит, внутри кто-то есть.

— Ну что ж, — сказала Елена. — По крайней мере, нас не встречают призраки.

— Пока, — пробормотала Марта.

Елена выбралась из повозки первой.

Снег под сапогами был жёсткий, с ледяной коркой сверху. Ветер сразу полез под плащ, в волосы, в рукава. Север приветствовал без лишней нежности.

Она поднялась на крыльцо и толкнула дверь.

Та открылась с таким скрипом, будто возмущалась самому факту её существования.

Тёплый воздух ударил в лицо — не уютный, нет, а тяжёлый, застоявшийся, пропитанный старым жиром, дымом, кислым пивом и сырой древесиной. Внутри было полутемно. Несколько столов, часть пустых, часть криво сдвинутых к стене. Печка гудела, но плохо. На полу местами чернели мокрые следы. У дальней стойки сидел широкоплечий мужчина в шапке из серого меха, пил из кружки и смотрел на вошедших без тени удивления.

За стойкой стояла женщина лет пятидесяти с лицом, будто вырубленным из дуба. Тяжёлые руки, белый передник, седина, собранная в тугой узел, взгляд такой, что им можно было ощипать курицу на расстоянии.

У окна, на низкой скамье, примостился мальчишка лет двенадцати. Щуплый, тёмноглазый, молчаливый. Он чистил картошку так сосредоточенно, словно от этого зависела судьба империи.

Никто не бросился навстречу. Никто не поклонился. Никто не ахнул при виде хозяйки.

Елена вдруг поняла, что это ей нравится.

— Добрый вечер, — сказала она.

Женщина за стойкой окинула её взглядом с головы до сапог, задержалась на хорошем плаще, на слишком прямой осанке, на руках, которые ещё не знали тяжёлой местной работы, и только потом произнесла:

— Это как посмотреть.

Голос у неё был такой же, как лицо. Жёсткий. Несентиментальный.

— Мы прибыли в “Северный венец”, — ровно сказала Елена. — Я его новая хозяйка.

Мужчина у стойки хмыкнул.

Мальчишка поднял глаза, быстро, цепко, и снова опустил их на нож.

Женщина же не дрогнула.

— А я императорская фея, — сказала она.

Елена сняла перчатку, достала из кармана сложенное уведомление с печатью Вальдеров и положила на стойку.