Кассиан стал совершенно неподвижен.

И это было плохо.

Очень плохо.

Потому что именно такой неподвижностью он, вероятно, встречал вести перед тем, как отдавать приказы.

— Кто? — спросил он.

— Пока слышала только про людей Хольма.

— Хольм не сумел бы провернуть это без помощи сверху.

— Какое счастье. Значит, у меня не просто мелкие неприятности, а изысканные.

Он не отреагировал на её яд.

Вместо этого подошёл к столу ближе и взял старую карту.

Елена хотела вырвать её обратно.

Но остановилась.

Потому что в этот момент Кассиан смотрел не на неё. На карту. На линии тракта. На значок старого склада. На пометки о мосте и северной кромке участка.

И в его лице впервые за всё их знакомство появилось нечто, чего она у него почти не видела.

Настоящая тревожная сосредоточенность.

— Это откуда? — спросил он.

— Из старых бумаг. Дом Эйрн. Временная передача прав. Запасной склад. Военные нужды. Всё очень скучно и совершенно точно не случайно.

Кассиан поднял голову.

Теперь взгляд его был жёстким, собранным и уже совсем не про бывшую жену. Про опасность.

— Это место нельзя было отдавать, — сказал он.

Слова упали между ними тяжело.

Елена даже не сразу поняла, что у неё внутри вскипело сильнее: страх или ярость.

— Простите? — очень тихо спросила она.

Он, кажется, понял, как прозвучало.

Но поздно.

— Вы выбрали его сами по контракту, — продолжил он, уже холоднее. — Я не сверял старые архивы дома Эйрн перед передачей.

— Нет, генерал. Не перекладывайте. Я выбрала уйти от вас. А вот это место выбрали мне именно вы.

Он молчал.

Она шагнула ближе.

— И теперь, выходит, вы приехали не проверить границу. Не офицера. Не слух. Вы приехали проверить собственную ошибку.

Кассиан смотрел на неё так, будто в этой тесной комнате ему приходилось вести бой, к которому он не готовился.

— Я приехал, потому что один из моих людей пропал, — сказал он. — И потому что слухи о вашей таверне начали звучать слишком громко для обычной развалюхи на тракте.

— Моей таверне, — повторила Елена.

— Да.

И что-то в этом коротком “да” вдруг царапнуло глубже, чем ей хотелось.

Словно он действительно признал.

Словно увидел.

Опасно. Лишнее. Совсем не к месту.

Она отступила на шаг первой.

— Тогда услышите ещё одну громкую вещь, генерал, — сказала она. — Если кто-то решил отобрать мой дом через подложные бумаги, это уже не ваша ошибка. Это моя война.

Его взгляд медленно скользнул по её лицу.

— Вы не понимаете, во что ввязались.

— Знаю. Вы уже говорили что-то подобное, когда я уезжала.

— И был прав.

— А я всё ещё здесь.

Он сделал шаг к ней.

Один.

И расстояние между ними снова стало тем самым — слишком коротким, слишком опасным, слишком полным всего, что нельзя трогать.

— Именно это меня и тревожит, — произнёс Кассиан тихо.

Сердце у Елены ударило не в такт.

Проклятье.

Нет.

Не это.

Не сейчас.

Она подняла подбородок.

— Не путайте тревогу с правом распоряжаться мной.

На миг ей показалось, что он ответит резко. Жёстко. Так, как умеют мужчины, которых ставят на место слишком близко к правде.

Но Кассиан лишь смотрел.

И чем дольше смотрел, тем яснее она понимала: в этой комнате сейчас опаснее не слова, а всё то, что они оба не произносят.

О том, что он всё же приехал лично.

О том, что она всё же стала для него не пустым слухом.

О том, что он слишком внимательно заметил, как она держит дом.

И о том, как сильно ей хочется ударить его чем-нибудь тяжёлым — за всё сразу.

За двор.

За холод.

За позднее зрение.

За эту невозможную, непрошеную напряжённость, которая между ними не умерла даже после развода.

Снаружи ударил ветер в ставню.

Оба вздрогнули почти незаметно.

Кассиан отступил первым.

— Мне нужно увидеть бумаги полностью, — сказал он.

— Нет.

— Аврора.

— Хозяйка, — поправила она. — И нет.

Он выдохнул через нос.

Очень тихо.

Очень опасно.

— Я могу защитить это место.

— А я могу не дать вам снова решить всё за меня.

— Вы думаете, речь о власти?

— Разве когда-нибудь было иначе?

И тут в дверь кабинета постучали.

Один раз. Резко.

Не Марта. Не Грета. Не Тиль.

Елена обернулась.

За дверью послышался голос Брана, непривычно лишённый обычной ворчливости:

— Хозяйка. Простите. Это срочно.

Она открыла.

Бран стоял на пороге бледнее обычного, со снегом на плечах и сложенным листом в руке.

— Откуда это? — спросила Елена.

— Принесли только что. От писаря при управе. Я… думаю, вам стоит посмотреть.

Она развернула бумагу прямо при Кассиане.

Пробежала глазами первые строки.

И кровь в жилах стала ледяной.

Это было уведомление о предварительном рассмотрении прав на земельный участок и прилегающий складской двор у Туманного тракта.

С приложением копии старой купчей.

Подписи были свежими.

Печать — новой.

А имя заявителя она уже знала.

Рудгар Хольм.

Елена медленно подняла взгляд на Кассиана.

Он смотрел не на неё — на бумагу.

И выражение его лица было хуже любой брани.

Потому что в следующую секунду он тихо сказал:

— Это подлог.

И именно по тому, как быстро, как безошибочно и как опасно спокойно он это произнёс, Елена поняла: игра стала совсем другой.

Подлог.

Слово повисло в тесном кабинете и будто сразу изменило всё — воздух, тишину, расстояние между ними, даже свет лампы, который до этого просто дрожал на столе, а теперь стал нервным, резким, как лезвие.

Елена держала в руках бумагу с именем Рудгара Хольма и чувствовала, как у неё под кожей поднимается не страх даже — ярость, холодная и ясная. Не та, что толкает на крик. Та, что заставляет мыслить быстрее.

Кассиан стоял рядом так неподвижно, что это было хуже любого движения. Его взгляд скользил по уведомлению, по печати, по подписи, и в этой ледяной сосредоточенности было что-то от человека, который уже не сомневается — только выбирает, кого ломать первым.

— Вы уверены? — спросила Елена.

— Да.

— Откуда?

Он поднял на неё глаза.

— Потому что я видел настоящие бумаги по северным транспортным точкам. И потому что эту печать ставил не городской писарь, а кто-то, кто очень старался убедить вас в обратном.

Её пальцы сильнее сжались на листе.

— То есть меня уже не просто пытаются дожать. Меня пытаются обобрать через управу.

— Вас пытаются убрать из цепочки, — сказал Кассиан.

— Какая честь.

— Это не честь. Это расчёт.

Бран, всё ещё стоявший на пороге, переводил взгляд с одного на другого с тем самым выражением, когда человеку одновременно очень страшно и очень интересно.

— Мне выйти? — спросил он наконец.

Елена не сразу ответила.

Кассиан повернул голову к Брану, и тот невольно выпрямился.

— Останьтесь, — сказала Елена раньше, чем генерал открыл рот. — Раз уж эта война уже у меня на пороге, я не собираюсь делать вид, будто дом можно защитить в одиночку.

Бран кашлянул.

— Вот это, я понимаю, вечер.

— Это вы ещё завтрашнее утро не видели, — сухо сказала она.

Кассиан перевёл взгляд обратно на неё.

— Утром вы никуда не идёте одна.

Елена медленно повернулась.

— Простите?

— В управу. К старосте. К писарю. Кому угодно. Одна вы не пойдёте.

— Генерал, — сказала она очень вежливо, — вы, кажется, не до конца уяснили, что мы больше не женаты.

В глазах его мелькнуло что-то тёмное. Не злость — раздражение, к которому примешивалось нечто более опасное именно потому, что он сам, вероятно, не привык это в себе разбирать.

— А вы, похоже, не до конца уяснили, что речь уже не о браке.