Снаружи, за окнами таверны, над Туманным трактом низко и протяжно заревел дракон.

Драконий рёв за окнами прокатился над Туманным трактом глухо, тяжело, будто сама ночь предупреждала: дальше будет только хуже.

Елена стояла посреди зала, чувствуя, как холод от этого звука проходит по коже медленнее, чем страх, и куда глубже, чем хотелось бы. В руках Кассиана было письмо. В глазах Селесты — усталое знание человека, который слишком долго наблюдал, как красивыми улыбками прикрывают грязные ходы. За стойкой Грета замерла с полотенцем. Бран не шевелился. Даже Марта, стоявшая у лестницы, будто забыла, как дышать.

Лиора.

Не просто женщина с безупречными манерами и хищной улыбкой. Не просто та, рядом с которой Аврору выдавливали из собственной жизни всё тише, всё безжалостнее. Часть игры. Часть расчёта. Часть интриги, в которой унижение одной женщины оказалось удобным способом ослабить мужчину и дотянуться до его дел.

Елена медленно перевела взгляд на Кассиана.

Он всё ещё держал письмо, но читал уже не глазами. Лицом. Пустотой на лице. Такой пустотой, которая у спокойных мужчин страшнее открытой ярости.

— Вы знали? — спросила она.

Её голос прозвучал тише, чем она хотела.

Но в этой тишине было больше силы, чем в крике.

Кассиан поднял глаза.

— Нет.

— Совсем?

— Если бы знал, — сказал он ровно, — этого бы не произошло.

Елена почти рассмеялась.

Почти.

— Чего именно? — спросила она. — Интриги? Подлога? Или того, что вы при полном дворе объявили о разводе, пока за вашей спиной уже раскладывали мои кости по политическим полкам?

Селеста чуть прикрыла глаза.

Бран у стойки резко отвернулся, но не ушёл. Конечно, не ушёл.

Кассиан сложил письмо один раз. Потом ещё раз. Очень аккуратно. Слишком аккуратно.

— Нам нужно поговорить, — сказал он.

— Мы, кажется, только этим и заняты.

— Не здесь.

— О, нет, генерал, — тихо ответила Елена. — Не вздумайте снова выбирать место и время без меня.

Губы Селесты дрогнули. Будто она не одобряла, но всё же понимала.

Кассиан смотрел на Елену долго. Потом сказал:

— Тогда все лишние — вон.

— Это мой дом.

— Именно поэтому.

Она выдержала паузу.

Потом медленно кивнула Грете.

— Марта наверх. Бран — из зала. Грета, никого не впускать. Селеста…

— Я останусь, — мягко сказала та.

— Нет, — одновременно произнесли Елена и Кассиан.

Селеста приподняла бровь.

— Даже сейчас вы умеете быть удивительно единодушны.

— На этом хорошие новости закончились, — сухо сказала Елена.

Через минуту в зале остались только они вдвоём.

Печь гудела. За окнами бил снег. По стенам дрожал тёплый свет. И на этом фоне особенно ясно ощущалось, насколько странной стала её жизнь: бывший муж, генерал драконов, стоял посреди её таверны с письмом от женщины, из-за которой её уничтожили на глазах у двора.

Елена не села.

Не хотела давать ни одному воспоминанию даже намёк на власть над своей спиной.

Кассиан подошёл к столу у окна и положил письмо.

— Это письмо подлинное, — сказал он.

— Вот как? Какая редкая удача. А я уж боялась, что и здесь мне расскажут, что я что-то не так поняла.

Он резко поднял голову.

— Не надо.

— Что именно? Говорить? Спрашивать? Или напоминать вам, что всё это случилось со мной, а не с абстрактной “женой генерала”, которую удобно упоминать в канцелярских бумагах?

Кассиан молчал.

И это молчание выводило из себя почти так же сильно, как прежде. Почти.

Но теперь Елена уже знала цену его тишине. В ней далеко не всегда было равнодушие. Иногда — расчёт. Иногда — злость. Иногда — неумение сказать то, чего говорить он не привык.

И именно это раздражало ещё больше.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда я спрошу прямо. Вы использовали меня, чтобы отвести удар от себя?

Он ответил сразу:

— Нет.

— Вы пожертвовали мной, потому что вам было проще развестись, чем копаться в придворной грязи?

Пауза.

Слишком короткая для лжи. Слишком длинная для утешения.

— Частично, — сказал он.

Этого она не ожидала.

Не оправдания. Не холодного отрицания. Не привычной мужской игры в “всё сложнее, чем ты понимаешь”. А прямого, резкого, почти жестокого признания.

Елена почувствовала, как внутри что-то сдвигается.

Больно.

— Частично, — повторила она. — Как удобно звучит. Почти по-военному.

— Не по-военному. По-настоящему.

— Тогда продолжайте. Раз уж у нас вечер честности.

Он смотрел на неё прямо.

— Мне начали давить на уязвимости.

— Я догадалась.

— Не только через двор. Через поставки. Через императорскую канцелярию. Через слухи. Через людей, которых я не мог срезать открыто, не подняв панику в половине северных родов. И да, через вас тоже.

— Какая честь.

— Это не честь.

— Не надо повторять эту фразу всякий раз, когда мне должно стать легче.

Он выдохнул.

Медленно.

Будто сдерживал что-то более тяжёлое, чем злость.

— Они хотели, чтобы я сорвался, — сказал он. — Либо сделал ошибку на границе, либо начал чистки при дворе раньше времени, либо оказался привязан к человеку, через которого на меня можно было давить без конца.

Елена стояла неподвижно.

— И этим человеком оказалась я.

— Да.

Слово упало между ними, как камень.

Без украшений. Без смягчений. Без попытки завернуть жестокость в ленту.

И почему-то именно это больнее всего резануло по остаткам Авроры внутри неё. Потому что в этой боли больше не было места иллюзии. Только факт.

Она усмехнулась. Нехорошо.

— Значит, вы всё-таки выбрали.

— Я выбрал плохой вариант из худших.

— Для кого?

— Для всех.

— Не лгите хотя бы сейчас, — тихо сказала она. — Для вас — возможно. Для Севера — возможно. Для ваших гарнизонов — возможно. Но для меня вы выбрали не “плохой вариант”. Вы выбрали, чтобы меня уничтожили красиво, а не быстро.

На этот раз он дёрнулся.

Совсем чуть-чуть.

Но она увидела.

И это было слишком поздней, слишком жалкой сатисфакцией.

— Я не хотел, чтобы вас уничтожили, — сказал Кассиан.

— Вы просто допустили это.

— Я рассчитывал, что вы уедете раньше, чем двор начнёт жрать вас до конца.

Елена моргнула.

— Что?

Он замолчал, словно уже пожалел, что сказал это.

— Повторите.

— Я знал, что вы примете Север, — произнёс он тише. — Именно потому и отдал эту таверну, а не что-то при столице. Здесь вас хотя бы нельзя было бы запереть в их правилах.

У неё на секунду перехватило дыхание.

Гнев никуда не делся. Обида — тем более. Но в эту обиду, как в лёд, вдруг вошла тонкая, опасная трещина.

Он не просто избавлялся от неё.

Нет. Не так просто.

И это было ужасно.

Потому что, значит, за всей холодностью всё-таки было решение. Не доброе. Не чистое. Но решение с расчётом на то, что она выживет.

А значит, он видел её сильнее, чем показывал.

Слишком поздно.

— Вы могли сказать, — проговорила она.

Голос стал ниже.

Не от нежности. От боли, которую приходилось удерживать, как раскалённый металл.

— Не мог.

— Почему?

Он сделал шаг ближе.

— Потому что тогда вас бы не отпустили.

Елена смотрела на него и понимала: вот она, та правда, которую женщины ненавидят сильнее всего. Не потому, что она ложь. Потому, что в ней есть логика. Мужская, холодная, страшная логика, в которой тебя не считают равной достаточно, чтобы поставить в известность, но достаточно ценной, чтобы ради тебя просчитать маршрут побега.

— Вы опять решили за меня, — сказала она.

— Да.

— И считаете, что это можно простить?

— Нет.

Ответ прозвучал немедленно.

Она застыла.

Он тоже, кажется, понял, насколько голо прозвучало это “нет”.