— Тогда зачем вы всё это говорите?

Кассиан смотрел на неё так, будто ответ стоил ему больше, чем должен был.

— Потому что вы имеете право знать, — сказал он. — И потому что если вы уже стоите в центре этой истории, то я не стану снова держать вас в темноте.

Елена отвела взгляд первой.

Печь дышала жаром. За окном завывал ветер. На столе лежало письмо Лиоры. Всё было слишком материально, слишком осязаемо, чтобы позволить себе слабость. И всё же внутри шевельнулось нечто совсем неуместное.

Не прощение.

Никогда не так быстро.

Но страшное женское “а что, если…”

Она раздавила его сразу.

— Значит, вы знали, что меня выдавливают? — спросила она.

— Да.

— Знали, что Лиора влезает в дом, в салон, в слуг?

— Частично.

— Знали, что я остаюсь одна в этом всём?

Он помолчал.

— Да.

— И ничего не сделали.

Теперь он ответил не сразу.

— Сделал недостаточно.

— Какая удобная формулировка для мужской трусости.

У него потемнели глаза.

— Не называйте это трусостью.

— А как мне это назвать? Дисциплиной? Стратегией? Изящным жертвоприношением жены на алтарь северных маршрутов?

— Я прикрывал не маршруты. Я прикрывал людей.

— А меня к людям вы не относили?

Эти слова вырвались раньше, чем она успела их остановить.

Комната словно качнулась.

Тишина после них стала почти осязаемой.

Кассиан смотрел на неё так, будто в этот миг она наконец ударила туда, куда до этого только целилась.

И именно тогда Елена поняла, что сказала правду. Не красивую. Не удобную. Не ту, которую стоило бы выдавать перед человеком, способным сделать из неё ещё одну рану.

Но правду.

Потому что весь их брак именно в это и упирался. Не в Лиору. Не в двор. Не в холодность. В страшную женскую пустоту: её годами не чувствовали человеком рядом. Не до конца. Не всерьёз.

— Относил, — сказал он очень тихо.

— Тогда это вышло удивительно незаметно.

Он подошёл ещё ближе.

Теперь между ними оставалось так мало воздуха, что Елена чувствовала его тепло сквозь холод, принесённый с улицы. Слишком близко. Слишком опасно. Слишком легко снова перепутать злость с чем-то другим, если дать телу хоть секунду вспомнить.

Она не дала.

— Вы имеете полное право ненавидеть меня, — произнёс Кассиан.

— Уже ненавижу.

— Знаю.

— И этого недостаточно.

— Знаю.

— Прекратите это говорить так, будто от вашего знания мне должно стать легче.

На этот раз в его лице что-то дрогнуло. Не улыбка. Боль, которую он не успел спрятать до конца.

Вот чего она не ожидала.

Вот чего ей не нужно было видеть.

Потому что одно дело — холодный тиран, которого удобно ненавидеть. И совсем другое — мужчина, который понимает, что сделал, и всё равно не умеет повернуть время назад.

Это почти жестоко — быть человеком именно теперь.

Елена шагнула в сторону. Разорвала расстояние первой.

— Хорошо, — сказала она. — Допустим, теперь я знаю, что меня не просто унизили. Меня использовали как часть более крупной игры. И вы выбрали меня не потому, что я ничего не значила, а потому, что значила слишком много и были удобной точкой давления. Это многое объясняет.

— Но не оправдывает.

Она повернулась к нему.

— Хоть в чём-то вы не ошиблись.

И именно в этот момент дверь резко распахнулась.

Марта влетела в зал бледная, с широко распахнутыми глазами.

— Хозяйка!

Елена уже знала: беда.

Не по слову. По лицу.

— Что?

— Сзади! Во дворе! Там кто-то…

Договорить Марта не успела.

Снаружи глухо бухнуло.

Так, будто о стену швырнули бочку.

Потом — ещё раз.

И сразу запах.

Резкий. Маслянистый. Удушливый.

Горючее.

Грета выругалась так, что даже у Брана на миг сделалось уважительное лицо.

— Огонь! — рявкнула она.

Елена рванула к двери.

Кассиан оказался рядом быстрее.

Они вылетели во двор одновременно, и мороз ударил в лицо почти как пощёчина. За сараем, у северной стены таверны, уже полыхнуло. Не широко — пока ещё нет. Но жадно. Сухое дерево схватило огонь слишком охотно, словно кто-то заранее знал, куда лить и где поджигать.

— Бочки! — крикнула Елена. — Вода! Снег! Всё сюда!

Тиль выскочил будто из-под земли с вёдрами. Бран метнулся к колодцу. Грета уже тащила мокрые мешки. Солдаты Кассиана, оставшиеся снаружи, бегом сорвались к конюшне.

А сам Кассиан на секунду замер, вскинул голову — и в следующее мгновение воздух вокруг него дрогнул так, что у Елены заложило уши.

Магия.

Настоящая, тяжёлая, драконья.

Он вскинул руку, и мороз с ночного воздуха словно рванулся к пламени сам. Огонь захрипел. Именно захрипел — живым, яростным звуком, когда холод ударил в него не водой, а силой.

Елена не стала смотреть дольше.

Не до восхищения.

Не до ужаса.

Она схватила ведро, зачерпнула снег с водой и швырнула на нижнюю кромку пламени. Грета — следом. Бран орал на кого-то у сарая. Марта таскала тряпки. Тиль, весь в саже и паре, носился как маленький бес.

Но огонь уже был слишком целенаправленным, слишком умным.

Не случайный факел. Не пьяная выходка.

Пытались взять стену и подсушенную крышу над кладовой.

Пытались сжечь именно то, что стояло ближе к старому складу.

Елена поняла это мгновенно.

И от этого стало ещё холоднее.

Это не просто запугивание.

Это зачистка.

Кассиан повернул голову резко, будто та же мысль ударила его одновременно с ней.

— Уводите людей от северной стороны! — рявкнул он своим.

Один из военных уже бежал вдоль стены. Второй вдруг закричал:

— Там тень! У забора!

Кассиан сорвался с места.

Настолько быстро, что Елена только и успела увидеть, как чёрный плащ метнулся через снег. За забором мелькнула фигура. Потом ещё одна. Кто-то рванул в темноту вдоль тракта.

Её накрыло яростью.

— Стоять! — крикнула она сама не зная кому.

Будто злость могла удержать поджигателей лучше рук.

Пламя треснуло снова.

Она развернулась к стене. Здесь и сейчас важнее было не поймать, а спасти.

Они работали почти вслепую — в паре, втроём, в пятером, в жаре и морозе одновременно. Кассиан вернулся через несколько минут, злой, с инеем на ресницах и таким лицом, что по нему было ясно: не догнал.

Но времени на это не было.

Ещё ведро. Ещё снег. Ещё мокрый мешок. Ещё удар магического холода по верхнему краю пламени. Ещё ругань Греты. Ещё кашель Марты. Ещё отчаянное, молчаливое упрямство Тиля.

Когда огонь наконец сдался, северная стена почернела, сарай лишился части крыши, а у Елены так дрожали руки, что пришлось сжать их в кулаки, чтобы никто не увидел.

Пар стоял над двором густыми клочьями. Сажа въелась в кожу. По снегу растекались чёрные, мерзкие ручьи.

Таверна выжила.

Пока.

Кассиан подошёл к стене, провёл пальцами по обгоревшим доскам, потом наклонился к снегу и поднял что-то маленькое, металлическое.

Елена подошла ближе.

— Что это?

Он разжал ладонь.

На ней лежала тёмная застёжка от масляной фляги. Дешёвая. Неприметная. Но на внутренней стороне был выбит знак.

Не герб. Не клеймо дома.

Знак городского складского двора.

Того самого, что значился на старой карте рядом с её землёй.

Елена почувствовала, как по спине проходит ледяная дрожь.

Кассиан поднял на неё взгляд.

Весь в саже, в снегу, с холодом силы, ещё не до конца ушедшим из рук, он сейчас был не бывшим мужем и не генералской тенью из её прошлого.

Он был человеком, который увидел то же самое, что и она.

— Это не было предупреждением, — сказал он.

Елена медленно покачала головой.

— Нет.

— Это была попытка убрать улику вместе с местом.

За спиной у них Грета мрачно выругалась, разглядывая почерневшую стену. Марта обнимала себя за плечи. Бран молчал — редчайшее состояние для него. Тиль стоял у ведра с таким лицом, будто уже вырос на десять лет за один вечер.