Женщина медленно вытерла руки о передник, взяла бумагу, развернула. Прочла. Ещё раз. Потом подняла голову.

В её взгляде недоверия меньше не стало, но появилось кое-что другое. Неприятное уважение к факту, который не устраивает, но существует.

— Вот, значит, как, — протянула она. — Всё-таки сбагрили.

— Простите? — тихо ахнула Марта.

— Что слышала, милая, — сухо ответила женщина. — Эту дыру и врагу бы не подарили, а тут, гляди-ка, миледи подогнали.

Мужчина за стойкой фыркнул в кружку.

Елена прислонилась ладонью к столешнице.

— А теперь давайте начнём заново, — сказала она. — Я действительно новая хозяйка. Мне действительно принадлежит это заведение. И мне действительно сейчас не до любезностей. Так что либо вы представляетеcь, либо я начинаю сама гадать, кто из вас собирается работать, а кто мешать.

В трактире стало тише.

Женщина медленно сложила бумагу.

— Грета, — сказала она. — Кухня, печи, всё, что съедобно и почти съедобно.

Мужчина, не вставая, приподнял кружку.

— Бран. Вожу припасы, если за них платят, и ругаюсь, когда не платят.

Мальчишка молчал.

Грета бросила на него взгляд.

— Тиль. На побегушках. Если не сбежит раньше.

Мальчишка дёрнул плечом, не поднимая головы.

— Очень хорошо, — кивнула Елена. — Тогда я — Аврора.

Молчание после имени получилось особенно неловким.

Потому что здесь, в этом полумраке, среди кривых столов и запаха дыма, “леди Аврора Вальдер” звучало не гордо, а почти смешно.

Елена сама это поняла.

И неожиданно для себя добавила:

— Но можете называть меня хозяйкой. Так всем будет проще.

Бран криво усмехнулся.

— До первой недели.

— Бран, — мягко сказала Елена, — вы ведь даже не пытались сделать вид, что рады меня видеть.

— А должен?

— Нет. Но грубость без пользы — просто плохая привычка.

Мужчина хохотнул. Уже с интересом.

Грета же по-прежнему изучала её так, словно решала, из чего сделана эта столичная женщина и сколько часов пройдёт до первого обморока.

— Комнаты наверху не все пригодны, — сказала она. — В двух окнах щели. В третьей потолок течёт. В вашей… — она чуть замялась, — в бывшей хозяйской комнате, если сильно повезёт, не дует с восточной стены.

— Прекрасно. Значит, мне повезёт.

— А ужин? — осторожно спросила Марта.

Грета посмотрела на неё почти с жалостью.

— Если вы не из тех, кто нос морщит, то есть суп. Если из тех — есть воздух.

— Суп подойдёт, — сказала Елена.

Грета фыркнула, будто записала это в её пользу, но виду не подала.

Пока Марта с Тилем таскали сундуки, Елена медленно обошла зал. Половицы местами скрипели, местами прогибались. Один стол шатался. На стойке темнели старые пятна. У стены стояли бочки, две пустые, одна неполная. У печи сохли перчатки — мужские, грубые, явно не здешних постояльцев, а случайных путников. Возле лестницы обнаружилась полка с треснутыми кружками. На подоконнике — дохлый мотылёк и слой пыли, такой, что на нём можно было писать завещания.

Плохо.

Очень плохо.

Но не безнадёжно.

На кухне оказалось ещё хуже.

Печная кладка в трещинах. Полки перекошены. Мешок муки наполовину пуст. Соль отсырела. Сковороды в таком состоянии, словно в них жарили не мясо, а месть. Из двух разделочных досок одна рассохлась, вторая выглядела подозрительно липкой. У чана с водой стояло ведро, дно которого давно просило милосердия.

Грета вошла следом и, сложив руки на груди, ждала.

— Ну? — спросила она. — Лишились дара речи?

— Пока нет, — ответила Елена. — Но ваша кухня явно пыталась.

Женщина хмыкнула.

— Тут до вас трое хозяев сменились за четыре года. Один спился. Второй решил, что приграничный тракт — золотое дно, да только алтынов его никто не видел. Третий хотел открыть игорную комнату и кончил тем, что ему зубы выбили прямо у печи.

— Обнадёживающая история.

— Как есть.

Елена коснулась пальцем края стола. Жир. Пыль. Запущенность.

— Почему не закрылись?

Грета пожала плечами.

— Потому что место хорошее. Было. Тут тракт рядом, конюшня, двор, сарай, два въезда. Если с умом — жить можно. Но нужен человек с головой, деньгами и характером. А не те, кого сюда ссылали переждать позор или разбогатеть быстро.

Елена медленно повернулась к ней.

— То есть вы уже записали меня в ссыльную?

— А разве нет?

Прямой вопрос. Без лести. Без унизительной учтивости.

И в этом северном бесстыдстве было что-то очищающее.

— Есть разница между ссылкой и выбором, — сказала Елена.

— Для холода — никакой.

Елена усмехнулась.

Впервые за весь день — по-настоящему.

— Посмотрим, кто из нас упрямее.

— Север? — сухо спросила Грета.

— Я.

Грета уставилась на неё несколько секунд, а потом вдруг коротко кивнула — не как хозяйке, а как человеку, которого, возможно, ещё не стоит хоронить заранее.

К ночи в трактире потеплело ровно настолько, чтобы не казаться склепом. Бран ушёл, пообещав привезти утром список долгов, “раз уж миледи желает знать, сколько именно ей недолюбливать это место”. Грета сварила густой суп с крупой и жёстким мясом. Тиль молча принёс дрова, починил сломанную щеколду у кладовой и исчез так бесшумно, будто был частью теней.

Староста появился, когда Елена уже поднялась наверх осмотреть комнаты.

Его шаги были слышны ещё с лестницы — неторопливые, уверенные, тяжёлые. Не хозяин, но человек, привыкший считать себя здесь главным по праву возраста и влияния.

Он вошёл в зал без стука, отряхнул снег с плеч и снял меховую шапку. Был он невысок, широк в кости, с рыжей, уже проседью тронутой бородой и глазами цвета промёрзшей воды. Лицо обветренное, нос чуть набок, подбородок упрямый.

Грета, увидев его, пробормотала:

— Ну вот. И этот почуял.

Староста перевёл взгляд на Елену.

Долго смотрел. Без церемоний. Так оценивают новую лошадь, за которую платить ещё жалко, но интересно, не сдохнет ли на подъёме.

— Стало быть, вы и есть новая хозяйка? — спросил он.

— Стало быть, да.

— Долго не протянете.

Марта, стоявшая у лестницы с одеялом в руках, вспыхнула.

— Как вы смеете?..

— Смейте-смейте, — устало остановила её Елена.

А сама посмотрела на старосту.

— А вы всегда вместо приветствия раздаёте приговоры?

— Только когда они очевидны.

— Тогда вы, должно быть, очень заняты.

Борода старосты дёрнулась. Не улыбка. Почти.

— Характера вам не занимать, — признал он. — Да только характером крышу не починишь и налоги не закроешь.

— Вы пришли представиться или насладиться чужими трудностями?

— Представиться. Староста Хельмгарда, Освальд Крейн. И заодно предупредить: у “Северного венца” три месяца просрочки по сбору, долг мяснику, долг поставщику соли, долг конюху, который ушёл, прихватив половину инвентаря, и дурная слава, которой хватает на две таверны.

— Какая прелесть, — тихо сказала Елена.

— Для вас — особенно.

Освальд прошёлся взглядом по залу, по лестнице, по стенам, потом снова на неё.

— Здесь не столица, миледи. Тут не спасает имя. Не помогает красивая спина и ледяной взгляд. Тут выживут те, кто может платить, топить и держать дом так, чтобы в нём не резали друг друга после третьей кружки.

— Спасибо за обнадёживание.

— Я не обнадёживаю. Я проверяю, понимаете ли вы, куда попали.

Елена спустилась на пару ступенек ниже, чтобы оказаться с ним почти на одном уровне.

— Я понимаю одно, — сказала она. — Эту таверну мне отдали как обузу. Значит, кто-то очень хотел, чтобы она меня утопила. Мне это не нравится. А когда мне что-то не нравится, я становлюсь особенно работоспособной.

Глаза старосты сузились.

— Неделя, — сказал он.

— Что?

— Даю вам неделю. Потом либо вы сбежите, либо продадите это место тому, кто знает, что с ним делать.

— Как великодушно.

— Практично.

Елена наклонила голову.