Я соорудила Еве гнёздышко из одеял и разобрала сумки, а Яра всё не было. Шоколадка так и лежала на столе закрытая. Наевшись, Ева угомонилась, и в кухне стало тихо. Только дождь всё шёл, но он скорее успокаивал.

Я выглянула в окно. Всё было мрачное, странное, как и сам хозяин этого места.

— Погода — дрянь.

Я вздрогнула. На этот раз Яр появился с главного входа на кухню. В его тёмных волосах блестели капли воды, футболка тоже намокла и прилипла к телу. Я подала ему пачку бумажных салфеток.

— Еве нужны кроватка и пеленальный столик. Ещё детские салфетки и присыпка.

— Я купил присыпку.

— Её не было. Я всё разобрала.

Он посмотрел на стол. Если не считать чашек и заварного чайника, на нём остались только сова и шоколадка.

— Ты разделал кабана?

— Разделал.

Я посмотрела ему за спину. Яр усмехнулся.

— Мясо в тазу. Оставь на завтра, а остальное заморозь.

— А…

— Таз рядом с дверью.

Я глубоко вдохнула.

— Ты вегетарианка?

— Нет, но… Когда покупаешь мясо в магазине, не задумываешься, как оно выглядело, пока не оказалось на прилавке.

— Мясо дикого кабана вкусное. — Он кинул ножи в раковину. — Я сам заморожу. Но готовить будешь ты.

Я промолчала. Показалось, что Ева проснулась, и я присела рядом с ней. Но нет, малышка спала, как ангелок. На щёчках появился здоровый румянец, но тени под закрытыми глазками были хорошо заметны. Я погладила её по мягким волосикам.

— Ева Ярославовна, — сказала тихо, подоткнув пушистое одеяло, и украдкой посмотрела на Яра.

Ждала его реакции: улыбку или что-то, свойственное отцам, человеческое, но увидела лишь равнодушие. За весь вечер он ни разу не взял дочь на руки, не подошёл к ней, не заговорил, как будто пытался абстрагироваться от неё. Может, это из-за её матери? Может, он так сильно любил её мать, что не может пережить потерю, поэтому и уехал в этот дом? Всё сложилось в единую чёткую картинку.

— Мне жаль, что её мама умерла.

— Мне тоже, — сухо сказал он и ушёл.

Я вздохнула, провела пальцами по детскому одеяльцу, по буквам. Похоже, она была желанным ребёнком, но жизнь решила вот так.

— Зато у тебя папа есть, — сказала я спящей девочке. — А мои мама с папой очень поругались, и мама не хотела, чтобы папа приходил ко мне. А может, другая причина была. Я уже и не знаю. А ты спи, пока маленькая. И выздоравливай. Папа у тебя сыч, но он, мне кажется, тебя любит.

Ветер поднялся жуткий. Не спасало даже то, что дом со всех сторон окружали деревья. Завывая похлеще стаи волков, он швырял в окна косые струи дождя и, казалось, хотел смести всё попадающееся ему на пути. Ева ещё раз поела и уснула, я тоже пыталась, но не могла, хотя после предыдущей ночи должна была отключиться мгновенно. Яр выделил нам раскладушку и ушёл к себе на второй этаж, и мы с малышкой остались одни. Её тихое дыхание приносило спокойствие, и я закрыла глаза. Лето, кусты роз у школы…

Мысленно я перенеслась в прошлое, искажённое памятью. Выпускники, уже перешедшие в новую жизнь, и я — только-только перешедшая из начальной школы…

Грохот разогнал начавший окутывать меня туман. Со всех сторон звенело стекло, что-то катилось адским грохотом. Тусклый ночник, который я оставила на случай, если нужно будет встать, упал и потух, покатился по полу. Похожий на шуршание тысячи крыльев летучих мышей звук пробирал до нутра. Порыв ветра, и стекло зазвенело снова, на пол в нескольких метрах от нас упало что-то тяжёлое.

— Ева! — в отчаянии закричала я и схватила рыдающую малышку.

Ветер гулял по гостиной, вода брызгала на голые руки. Я не понимала, что происходит: всё вокруг превратилось в хаос, словно земля в конец разгневала небо, и оно решило рухнуть.

— Ками! Камила!

— Яр! — истерично вскрикнула я.

Поняла, что плачу, только когда всхлипнула. Гостиную озарило светом вспыхнувшей молнии, и я различила Яра. На нём были только домашние брюки, в руке — пистолет.

— Чёртово стекло, — он подошёл ко мне.

Я обернулась. Рама зияла чёрным проёмом, сквозь который в дом врывался ветер и дождь. Яр обхватил меня за плечи, и я инстинктивно прижалась к нему. Откуда-то появилось чувство защищённости. Каждая его мышца была напряжена, я касалась его, и впитывала тепло, а сердце стучало при этом не так, как всегда.

Он вывел меня в холл и отпустил. Я не только плакала, но и дрожала, но всё равно смотрела на него и не могла отвести взгляд. Весь он был сгустком силы. Грудь его покрывали тёмные волосы, тёмная дорожка убегала под резинку низко сидящих штанов. Мне стало жарко, хоть и озноб от испуга не прошёл, и откуда-то появилось желание снова прижаться к нему.

— Давно не было такого ветра, — сказал он, рукой с пистолетом показав на второй этаж.

Ева заходилась плачем. Я прижала её к груди, хотя сама тряслась, как ненормальная.

— Там что-то грохнуло и упало. И ещё шуршало, как стая летучих мышей.

— Наверное, оторвалась защитная плёнка. Надо заняться домом. Никакой опасности.

— Никакой опасности?! — нервно воскликнула я. — Да я… Я чуть не умерла от страха! Это стекло, я подумала…. Тихо, Ева. Всё… — я покачала её. — Всё-всё.

Мрачный, Яр смотрел на нас.

— Почему нельзя жить в нормальном доме?! Зачем тебе это старое поместье?! Оно… — голос сорвался, а Ева опять заплакала.

— Иди наверх, — приказал Яр. — Ляжешь с ней в моей комнате.

— А ты? — вырвалось у меня.

— А я разберусь. Иди, Камила. И успокой девочку. Остальное тебя не касается.

Камила

Из купленных Яром для дочери вещей ей подошли только пинетки. Остальное оказалось большим. Но выйти на улицу нам это не помешало. В кофте с подвёрнутыми рукавчиками и одеяле Ева чувствовала себя прекрасно, несмотря на осеннюю сырость.

— По-моему, скоро опять ливанёт, — констатировала я.

Раскат грома был далёким, но в горах погода порой менялась быстро и непредсказуемо. Лучше было вернуться в дом.

— Тебе тут нравится? — спросила у Евы.

Сегодня держать её на руках было не так страшно, как вчера. Я улыбнулась ей, пытаясь отыскать схожие с Ярославом черты. Глаза карие, ресницы тёмные и пушистые, а личико совсем детское — какое уж тут сходство!

— Ты на папу совсем не похожа. А когда подрастёшь, будешь похожа? А?

Гром прогремел ближе, тучи потемнели, поднялся ветер. Утром Яр закрыл выбитое окно плотной матовой плёнкой, и теперь она прогибалась от порывов ветра с вызывающим тревогу звуком.

От особенно громкого шума мне стало не по себе. Хоть бы собаку завёл, и то было бы не так дико в этой глуши! Если ему тут нормально, не значит, что другим людям тоже.

— Как думаешь, твой папа меня за человека считает? — спросила у куклой смотрящей на меня Евы. — Ты ещё не думаешь. Да… Тебе повезло. Но это ненадолго, поверь. Скоро ты…

Замолчав, я повернулась к кухне. Показалось, что кто-то разговаривает. Когда Яр мог вернуться? Может, с другой стороны подъехал?

— Ярослав, — позвала я.

Никто не ответил. Показалось, наверное. После сегодняшней ночи не удивительно. Если месяц тут проведу, ещё и не такое начнёт мерещиться.

Ева причмокнула губами и сморщила нос.

— Не вздумай плакать. Сейчас покормлю.

Я почти дошла до кухни, но услышав звон посуды, остановилась.

Нет, голоса мне не почудились — в доме кто-то был.

Душа ушла в пятки, я затаила дыхание, инстинктивно прижимая Еву к себе. Она захныкала, тыкаясь мне в грудь в поисках соска или соски.

— Тс-с-с, — с мольбой шикнула я.

Но Ева, не находя еду, заныла громче. Голоса оборвались, меня охватила паника. Я попятилась назад, к двери. И тут из кухни вышел мужчина.

— О-па! — прошёлся по мне взглядом и свистнул. — Гера, у нас гостья.

Его лицо покрывала борода, в руке блестел широкий кухонный нож, тёмные глаза зловеще блестели. Из кухни вышел ещё один — такой же обросший, только выше. На обоих были меховые жилеты и тёмные джинсы, и оба смотрели на меня, как на кусок мяса.