— А это мой белый флаг, — шепнула я, оказавшись нагой. Перекинула ногу через его колени и, запустив пальцы обеих рук в тёмные волосы, припала к его губам.

Его ладони скользили по моей спине, пальцы — вдоль позвоночника, и я пылала огнём. От его близости, от желания принадлежать ему и собственного триумфа. Он мужчина, я — женщина. Он сильный, я слабая, и два наших белых флага так же безупречны, как эта ночь и мы в ней.

Камила

Ёлку было видно из окна гостиной. Ещё с начала декабря я просила Яра купить игрушки, и несколько дней назад он наконец привёз их. Все вместе мы развешивали на еловые лапы шарики, укладывали мишуру. Это даже у меня вызвало восторг, что уж говорить о детях, у которых и Нового года ни разу в жизни не было. Магдалену я не узнавала. Если в первые недели она взгляд лишний раз боялась поднять, теперь радостно носилась по снегу. А вот Летиции всё ещё было тяжело. Её Яр привёз на следующую после моего переезда в его спальню ночь. Волосы у неё тоже были тёмные, как у Магдалены, а глаза каре-зелёные. Когда я раздела её, чтобы искупать, на ней живого места не было — всё худенькое тельце было покрыто синяками. Одни были старые, пожелтевшие, другие совсем свежие. Я даже думать не хотела, через какой ад прошла эта малышка, но, глядя на неё, всё отчётливее понимала, зачем Яр всё это затеял, почему решил устроить в этом особняке приют. Не понимала я пока только одного — что послужило точкой отсчёта.

— Я по телевизору видела, что на Новый год детям Дед Мороз приносит подарки, — заявила Магдалена, когда мы сели у стола.

— Какие тебе подарки? — улыбнулась Ангелина. — Смотри, зеваешь уже. Пойдём спать?

— Я не хочу спать, — запротестовала она и опять зевнула.

— А ты? — обратилась Лина к Летиции. — Пойдёшь в кроватку?

Малышка встала и протянула ей руку. Голосок у неё был красивый, но говорила она редко. Иногда за день от неё можно было услышать всего несколько слов.

— Летиция, — позвала я, и девочка подняла на меня взгляд.

Любовь и забота исцеляют. Я протянула руку и погладила её по щеке. Улыбнулась Магдалене.

— Идите спать, девочки. Времени уже много. Мы с дядей Ярославом попробуем позвонить Деду Морозу. И утром…

— Деда Мороза нет, — сказала очень тихо Летти, и в глазах её при этом появилась ожесточённость.

— А откуда тогда подарки? — спросила я, внимательно глядя на неё.

— От мамы и папы, если они хорошие.

Мы с Линой переглянулись. Малышка высвободила руку и пошла к двери, Магдалена побежала за ней.

— Сложно будет, — озвучила общую мысль Лина.

Яр подошёл к нам.

— С этими детьми просто быть и не может. Но с нами у них хотя бы что-то может быть, без нас нет.

— Звучит, как хороший тост. — Лина улыбнулась и посмотрела вслед девочкам. — Пойду укладывать их. Выберу сегодня особенную сказку. Или сама придумаю, — в её улыбке появился налёт тихой грусти.

Я не знала, помогает ли ей общение с детьми или делает больнее. Может, ни то, ни другое. Сама она не говорила, а я не спрашивала. Как-то само получилось, что она взяла на себя заботы о детях — проводила с ними время, занималась. Я же помогала благоустроить дом, готовила и старалась проводить как можно больше времени с Яром. Настолько больше, насколько он позволял, а позволял он, мягко говоря, мало. Как я ни просила его взять меня с собой в какую-нибудь поездку, он отказывался. И спорить было бессмысленно, хоть я и пыталась.

— Хочешь, выйдем на улицу, — предложил Ярослав, когда Лина и дети ушли.

Я подошла к окну. Светила луна, из-за снега темнота была не такой густой.

— Давай включим телевизор, — попросила, сделав умоляющие глаза. — Там наверняка идёт какой-нибудь концерт. Ну Яр. Ну пожалуйста.

Положила руку ему на живот и, привстав на носочки, быстро поцеловала.

— Пожалуйста — пожалуйста.

Телевизор он ненавидел. Купил его только из-за настоятельных просьб Лины, подкреплённых доводами, что развивающие мультфильмы, особенно те, которые помогают учить иностранный язык, детям будут полезны. Как бы полезны ни были мультфильмы, я была благодарна Лине — теперь можно было хотя бы кино посмотреть.

Яр нажал пару кнопок на пульте, и гостиная наполнилась звуками. Я приглушила свет и подожгла свечи в подсвечнике.

— Между прочим, почти одиннадцать, — заметила я. — Мы же проводим старый год?

Неожиданно Яр подошёл ко мне со спины, обнял, скрестив руки на моём животе и упёрся мне в затылок подбородком. Я растерялась, не понимая, что это значит. Несмотря на то, что спали мы теперь в одной постели и жили в одной комнате, он всё равно держал меня на расстоянии. Только в моменты близости оно пропадало, и я чувствовала, что он откровенен со мной во всех смыслах. Только этого мне было уже мало, я хотела туманом проникнуть в него и остаться навсегда. Чтобы даже если меня нет рядом, он думал обо мне, и чтобы в его пульсе билось лишь моё имя.

— Интересный был год, да? — его голос звучал глухо. Почему-то казалось, что глаза Ярослав закрыл, хотя я не видела этого.

— Неоднозначный.

Он хмыкнул, а я повернулась в его руках.

— Я потеряла мать, но нашла тебя.

— Разве ты нашла? Это я нашёл тебя.

Огонь горел в камине, язычки пламени свечей были рядом с нами, а в окно заглядывала луна. Сейчас Яр казался старше, чем был, но мне это нравилось. Я представила нас лет через двадцать — взрослых, стоящих в этой же комнате.

— Как думаешь, сколько девочек мы воспитаем? — спросила я полушутя и дотронулась до его подбородка, потом до щеки.

— Это зависит от нас.

— А мальчиков?

Он ничего не сказал. Выпустил меня из рук и, наполнив бокалы шампанским, сделал телевизор тише.

— Мальчика я буду воспитывать только в одном случае — если это будет мой сын.

У меня ёкнуло в груди. Как расценивать его слова, я не знала и боялась спрашивать.

Взяла бокал. Год и правда был противоречивый. С ночи, когда я первый раз переступила порог этого дома, прошло почти пять месяцев, а мне казалось, что они растянулись на целую жизнь. Как будто до той ночи была одна жизнь, а после — другая, и хронометраж их мало чем отличался.

— У меня есть для тебя подарок, Ками.

Он вытащил из-за подушки дивана свёрток и отдал мне. Я посмотрела с интересом на Яра. Он улыбался уголками губ. Развязав бантик, я развернула бумагу. Внутри было платье. Чёрное, с ромашками — простое и одновременно очень красивое.

— Спасибо, — нежно поцеловала мужа. — Раз мы решили не дожидаться боя курантов, у меня тоже есть кое-что для тебя.

За своим подарком мне надо было выйти в кухню. Я воспользовалась этим, чтобы посмотреться в зеркало и поправить волосы.

Ярослав

Я думал, она переодевается. Что ещё можно делать столько времени, знает только женщина. Но Камила вернулась в том же платье, а в руках у неё была плетёная корзинка.

— У меня было не так много вариантов для манёвра, — улыбнулась она. — Вот. Зато в каждое из них я вложила сердце.

В корзинке лежали пирожные. Каждое размером с треть ладони, а то и меньше, ни одно не походило на другое, единственное, что их объединяло — все они были сделаны в форме сердца.

— И ещё вот, — она подала мне вязанные перчатки. — Я сама связала.

Перчатки были чёрные, но она отвернула край и показала мне красное сердечко, по обе стороны от которого были буквы «Я» и «К».

— Пусть тебя греет любовь, Яр. Я знаю, что наши чувства разные, и всё-таки когда где-то есть человек, который тебя любит…

Она взяла у меня корзинку, перчатки и положила на стол. Сама обняла меня за шею и прижалась. Её зелёные глаза блестели в полумраке, от волос исходил чудесный запах, губы манили. Черты её за это время стали до того знакомыми, что я мог повторить их, не глядя — провести по бровям, обрисовать губы и сказать, где у неё родинки. Сердечки… Наивно. Будь мне шестнадцать или хотя бы двадцать, ещё ладно, но мне тридцать пять. Только её сердечки оставили в моём след — глубокий и горячий, как и её взгляд.