— Вы уверены, что знаете, что делаете? — спросил он.

Марина устало усмехнулась.

— Если бы я не знала, я бы уже убежала от этого цирка. — Она кивнула на Айсвальда. — Мне нужно узнать: как давно у него такие приступы?

— Давно, — сухо сказал Вейрен.

— Сколько — «давно»? Неделя? Месяц? Год?

Вейрен открыл рот.

— Это не твоё…

— Моё, — резко сказал Торн. — Отвечай. — И в его тоне впервые прозвучало: он тоже устал от тайн.

Вейрен сжал губы.

— С прошлого зимнего солнцестояния. — Он сказал это так, будто выплюнул.

Марина кивнула.

— Частота?

— Сначала — раз в месяц. Потом — чаще. Сейчас — раз в неделю.

Марина почувствовала, как у неё внутри холодеет уже по-другому: не от магии, а от понимания.

— Прогрессирует. — Она посмотрела на Грейма. — И вы называете это «справляется»?

Грейм не отвёл взгляда.

— У герцога много обязанностей.

— У трупа обязанностей меньше, — сказала Марина. — Вы этого хотите?

В кабинете повисла тишина. Только дыхание Айсвальда — редкое, рваное — и потрескивание кристаллов.

— Что тебе нужно? — наконец спросил Грейм.

Марина вдохнула.

— Место. Сухое. Чистое. Комната, где можно держать лекарства и ткани отдельно. И правило: кипятить воду перед любыми перевязками и настоями для больных. И… — она повернулась к Вейрену, — запрет на трогание пациентов грязными руками.

Вейрен вспыхнул.

— Ты думаешь, я грязный?

— Я думаю, что вы человек. — Марина посмотрела ему прямо в глаза. — А человек всегда носит на руках то, что убивает слабых. Хотите спорить — идите лечить словами. Хотите спасать — слушайте.

Айcвальд вдруг резко вдохнул. Пальцы в перчатках сжались. Иней вокруг его плеч пополз вверх, как живое.

— Он снова… — прошептал Торн.

Марина наклонилась к лицу герцога.

— Айсвальд! Слушайте! Считайте со мной. Раз. Два.

Герцог открыл глаза — и посмотрел на неё так, будто видел впервые. В этом взгляде было раздражение… и странное, почти неприличное внимание.

— Кто… ты… — выдохнул он.

— Служанка, — сказала Марина и неожиданно для себя добавила тише: — Которая не умеет смотреть, как люди умирают.

Герцог моргнул. И… холод отступил на вдох. Белая пелена, которая всё ещё дрожала где-то в коридорах, будто осела.

— Дышит, — выдохнул Торн.

Марина выпрямилась, чувствуя, как у неё дрожат руки — не от холода, а от адреналина.

— Теперь — не трогать его лишний раз. — Она посмотрела на Грейма. — Я хочу увидеть лекаря. Его запасы. Его записи. И я хочу поговорить с кухней. Мне нужно организовать… порядок.

Вейрен усмехнулся, но смех получился натянутый.

— Порядок? Служанка устроит порядок в доме герцога?

Марина повернулась к нему медленно.

— Я устрою порядок там, где вы устроили прогрессирующую болезнь и страх. — Она кивнула на Айсвальда. — Хотите быть полезным — покажите мне, что вы делали. Хотите быть врагом — продолжайте язвить.

Вейрен сжал губы.

— Пойдём, — сказал он резко. — Покажу. Но потом не говори, что я тебя не предупреждал.

Марина бросила взгляд на герцога. Он лежал тише, глаза закрыты. Но пальцы на мгновение дрогнули — словно он чувствовал её уход.

— Торн, оставайтесь. — Она кивнула капитану. — Если начнёт снова — зовите. Не ждите.

— А ты? — спросил Торн.

— Я? — Марина коротко усмехнулась. — Я пойду искать, почему ваш «ледяной дракон» рушится на колени посреди собственного дома.

Аптечная кладовая Вейрена была одновременно богатой и ужасной. На полках стояли банки с травами, кореньями, порошками. Запах был густой — горечь, дым, хвоя, железо. И при этом… Марина сразу увидела проблему: банки без подписей, тканевые мешочки рядом с открытыми чашами, плесень на одном углу стеллажа.

— Это… — она замолчала, чтобы не сорваться.

— Что? — Вейрен скрестил руки. — Не похоже на твои «операционные»?

— Не похоже на здравый смысл, — сказала Марина. — Вот это что?

Она ткнула пальцем в сероватый порошок в открытой чаше.

— Соль льда, — ответил Вейрен. — Усиливает холод. Успокаивает кровь герцога.

— Усиливает холод? — Марина резко подняла на него взгляд. — Вы лечите «ледяную лихорадку»… усилением холода?

Вейрен вспыхнул.

— Ты ничего не понимаешь! Его кровь — огонь, который превратили в лёд. Если дать тепла — он взорвётся. Если дать холода — он держится.

— Он держится? — Марина наклонилась к чаше, понюхала. Запах был не просто холодный. Он был резкий, химический. — Он падает на колени. Вы это видели?

— Это… — Вейрен сжал челюсть. — Это плата.

Марина шагнула ближе.

— Плата за что?

Вейрен молчал. Слишком долго.

Марина медленно обвела глазами полки. Под одной банкой — следы белого налёта, будто кто-то сыпал порошок и не убрал. Под другой — кусочек ткани, прилипший к дереву.

Она вытащила ткань двумя пальцами. На ней был тонкий узор — как от ожога, только белый. И запах… тот самый, что она чувствовала в кабинете, когда иней рвался наружу.

— Это что? — спросила Марина тихо.

Вейрен дёрнулся.

— Отдай.

— Что это?

— Это не твоё дело.

— Моё, — сказала Марина. — Потому что если вы сыпете это ему… вы его убиваете.

Вейрен шагнул к ней.

— Ты обвиняешь меня?

— Я спрашиваю, — сказала Марина и подняла ткань выше. — Почему здесь следы, как после выброса? Почему у вас плесень? Почему банки не подписаны? Почему всё смешано?

— Потому что я работаю один! — вспыхнул Вейрен. — Потому что никто не помогает! Потому что герцог не доверяет никому!

— А теперь он лежит, — спокойно сказала Марина. — И ему доверяет только холод. Поздравляю.

Вейрен резко отвернулся.

— Ты ничего не понимаешь. — Он говорил уже тише. — Здесь… не только болезнь. Здесь… договор. Печать. Кровь.

Марина почувствовала, как у неё внутри встаёт холодная догадка.

— Проклятие, — сказала она.

Вейрен резко посмотрел на неё.

— Ты даже слово это произнести не должна.

— А вы должны перестать делать вид, что слово — страшнее смерти.

Вейрен стиснул губы.

— Тебя привела метель. Значит, метель и унесёт. — Он шагнул к двери. — Я предупреждал.

Марина бросила взгляд на полки.

— Тогда почему вы не выгоните меня прямо сейчас?

Вейрен задержался.

— Потому что герцог… — он не договорил.

— Потому что герцог позволил, — закончила Марина. — И вам это не нравится.

Вейрен молчал. Потом резко сказал:

— Иди на кухню. Устрой свои «кипячения». Но к герцогу — не лезь.

Марина усмехнулась.

— Поздно.

Кухня встретила её шумом, которого не было вчера. Люди переговаривались, шептались. В воздухе висела тревога — как пар над горячей водой. Повар, тот самый «медведь», рубил корнеплоды так, будто мстил им за что-то.

— А, докторша, — буркнул он, не поднимая глаз. — Жива.

— Пока да, — сказала Марина. — Где у вас котлы?

— В закрытой печи. — Он кивнул подбородком. — Воду греем на камнях. Что тебе?

Марина оглядела столы. На одном — грязные ножи. На другом — тряпки, которыми вытирали всё подряд.

— Мне нужно, чтобы вы разделили тряпки, — сказала она.

Повар наконец поднял глаза.

— Чего?

— Одно — для посуды. Одно — для пола. Одно — для рук. — Марина взяла одну тряпку, понюхала. — И эту — выкиньте. Здесь плесень.

— Плесень? — повар фыркнул. — Мы не в столице. Тут холод сам всё…

— Холод ничего не стерилизует, — перебила Марина. — Холод консервирует. Вы храните заразу, а потом кормите ею людей.

В кухне стало тише.

— Ты… — повар прищурился. — Ты что, правда врач?

— Да. — Марина кивнула на котёл. — Вода кипит?

— Иногда. Когда нужно.

— Теперь — всегда. Для больных. Для перевязок. Для настоев. — Марина посмотрела на Лин, которая стояла у дверей, бледная, но слушала жадно. — Лин, где у вас чистые простыни?

— В… в кладовой Агаты, — быстро сказала Лин.

— Принеси две. И — нитки. И иголку.