Марина подняла взгляд на Айсвальда — и увидела в его глазах страх. Чистый. Открытый. Не спрятанный.

— Я… — прошептала она, — не бросаю… пациента…

Айсвальд наклонился так близко, что её лоб снова коснулся его.

— Ты не пациент, — выдохнул он. — Ты… ты моя.

Марина хотела сказать, что это глупо, опасно, не время. Но язык уже не слушался. Она только выдохнула:

— Я боюсь… но…

И темнота накрыла её раньше, чем она успела закончить фразу.

Марина падала не на камень — на тьму. Но тьма не была мягкой: она была тяжёлой, вязкой, и в ней всё равно болело ребро, резало ладонь, горело запястье, где метка пыталась удержать её на поверхности.

— Марина! — голос Айсвальда прорвался сквозь шум, как железо сквозь лёд. — Марина, смотри на меня!

Она не могла смотреть. Веки не слушались. Воздух в горле был будто стеклянный.

Её подняли — резко, крепко. Не дозорные. Он.

— Не трогайте её! — гаркнул Лоррен. — Она — объект Совета!

— Она — человек, — сказал Айсвальд тихо. От этого «тихо» у всех задрожали колени.

Марина почувствовала, как её прижимают к груди. Холодная ткань плаща, твёрдая рука, сердце под рёбрами — настоящее, живое. И в этом сердце было то, чего она раньше не ощущала от него: не ледяная власть, а паника.

— Дыши, — прошептал он ей в волосы. — Дыши. Я сказал — дыши.

— Милорд… — пискнул кто-то из дозорных. — По протоколу…

— Ваш протокол, — произнёс Айсвальд, и воздух в зале словно стал хрупким, — сейчас ляжет рядом с вами, если вы ещё раз откроете рот не по делу.

Кальден отступил на шаг. Серафина — на два, прижимая руку к горлу, будто ей вдруг стало холодно от собственных слов.

— Ты убиваешь печать! — взвыл Лоррен, глядя на колонну льда. — Ты разорвала схему!

— Я разорвала цепь, — прохрипела Марина где-то внутри себя, но вслух не вышло ничего.

Айсвальд поднял голову. Его глаза были ледяные — да. Но внутри льда теперь было тепло, и это тепло было страшнее любого мороза.

— Грейм! — крикнул он в коридор. — Агата! Лин! Сюда! Сейчас!

— Вас… нельзя… — попытался сказать дозорный.

Торн появился из тени как удар.

— Отойди, — сказал он коротко, и меч даже не пришлось вынимать: тон голоса был мечом.

Лоррен метнулся ближе, почти истерично:

— Она — ключ! Совет заберёт её. А ты… ты под арестом! Ты изменник! Есть бумаги!

Айсвальд посмотрел на него так, будто бумаги были снегом под сапогом.

— Ты хотел переписать мою кровь, — сказал он. — И ради этого довёл мой дом до хвори. Ты… — он сделал паузу, — слишком долго думал, что я боюсь Совета больше, чем потери.

Лоррен усмехнулся, но усмешка дрогнула.

— Ты теряешь уже сейчас. Она умирает.

Айсвальд прижал Марину крепче, почти больно.

— Она не умрёт, — сказал он так тихо, что в этом «не умрёт» было обещание и приговор одновременно.

И в этот момент колонна льда в центре зала тихо треснула — не взрывом, а словно выдохом. Изнутри вырвался свет: не голубой, не белый — золотистый, тёплый.

Руны на полу мигнули и погасли окончательно.

И вместе с рунами погасли серебряные печати Совета на двери — одна за другой, как свечи на ветру.

Кальден побледнел.

— Это… невозможно…

— Возможно, — прохрипел Торн. — Просто не выгодно вам.

Серафина сделала шаг назад.

— Айсвальд, — прошептала она уже не сладко, а осторожно, — мы можем всё… обсудить…

— Поздно, — сказал Айсвальд.

Грейм влетел в зал первым, лицо серое, но руки — твёрдые.

— Милорд!

— В лазарет, — бросил Айсвальд, не глядя. — Быстро. И никого не подпускать к ней.

— Она… — Грейм замялся.

— Живая, — резко сказала Агата, появляясь у двери. В руках — уже ткань, уже мешочки с камнями, уже вода. — Потому что если она умрёт, я лично задушу каждого, кто мешал ей работать.

— Госпожа… — пискнула Лин, но уже подхватила простыни.

Айсвальд шагнул к выходу, неся Марину так, будто она была единственным, что нельзя уронить.

— Лоррен, — окликнул он на пороге.

Лоррен поднял голову, хищно.

— Ты не успеешь. Совет…

— Совет, — перебил Айсвальд. — Сейчас поймёт, что их печати на моём доме больше не держатся. И что их люди в моих стенах — гости. Временные.

Он повернулся к Торну.

— Взять их. Живыми.

— С удовольствием, — выдохнул Торн.

— И Эйрика, — добавил Айсвальд, почти не двигая губами. — Он нитка.

— Уже на цепи, — бросил Торн.

Марина услышала это как через воду. И провалилась окончательно.

Очнулась она от запаха кипячёной воды и трав — не сладких, а честных. От тяжести одеяла. От тишины, в которой слышно было дыхание другого человека рядом.

Марина попыталась пошевелиться — и застонала. Ребро вспыхнуло болью, ладонь ныла, в голове было ватно.

— Не двигайся, — сказал голос рядом.

Не Агата. Не Лин.

Айсвальд.

Марина открыла глаза. Он сидел на стуле у её кровати, без плаща, рука на колене, пальцы сжаты. Лицо было напряжённым, будто он держал не себя — её.

— Вы… — Марина сглотнула. — Живы?

— Я задал бы тот же вопрос, — сухо сказал он. И тут же добавил, тихо: — Ты меня напугала.

Марина моргнула, не сразу понимая слово.

— Вы… умеете бояться?

Айсвальд коротко выдохнул. Похоже на смешок, но без радости.

— Теперь — да.

Марина попыталась приподняться — он тут же подался вперёд, ладонь легла на край одеяла, удерживая.

— Лежать, — сказал он.

— Приказ? — хрипло спросила Марина.

— Просьба, — ответил Айсвальд, не отводя взгляда. — Я… не хочу, чтобы ты снова исчезла.

Марина закрыла глаза на секунду. В горле защипало.

— Я… не исчезаю. Я просто… отключилась.

— Ты почти умерла, — сказал Айсвальд ровно.

— Не драматизируйте, — пробормотала она.

— Я видел, как у тебя остановилось дыхание на несколько ударов, — тихо сказал он. — И ты мне не скажешь, что это “не драматично”.

Марина открыла глаза и посмотрела на его руки.

— А вы… — она запнулась, — вы больше не выбрасываете лёд?

Айсвальд молчал секунду.

— Я чувствую холод, — сказал он. — Но он… не управляет мной так, как раньше.

— Значит, получилось, — прошептала Марина.

— Получилось, — подтвердил Айсвальд. — Но цена… — он посмотрел на неё, и в этом взгляде было то, чего он боялся показывать. — Это была ты.

Марина медленно подняла руку. Метка на запястье светилась иначе: ледяная ветвь и тонкая золотая нить внутри — ярче, спокойнее. Не больно.

— Я выбрала, — сказала Марина тихо.

— Я знаю, — сказал Айсвальд. — И я не понимаю, почему.

Марина выдохнула.

— Потому что вы не умеете просить, — сказала она. — И если вас оставить… вы всё равно будете держать до последнего. Даже если это убьёт вас и всех вокруг.

Айсвальд нахмурился.

— Ты говоришь так, будто знаешь меня.

— Я лечила вас, — сказала Марина. — Это хуже, чем знать.

Он хмыкнул. Потом, очень медленно, наклонился ближе.

— Ты слышала, что я сказал… когда ты падала? — спросил он тихо.

Марина почувствовала, как краснеют щёки.

— Я… — она сглотнула. — Я была не очень в сознании.

— Удобно, — сухо сказал Айсвальд.

Марина не выдержала:

— Вы тоже были не очень в сознании, если говорили глупости.

Айсвальд замер. Потом сказал очень тихо:

— Это не глупости.

Марина посмотрела на него. Сердце ударило быстрее, и это было уже не про медицинскую тревогу.

— Айсвальд…

Он поднял руку — медленно, будто учился — и коснулся её ладони. Не метки. Просто ладони. Кожа у него была прохладной, но в этом холоде больше не было угрозы.

— Я боюсь, — сказал он. — Но я не хочу прятаться снова.

Марина выдохнула, почти улыбнулась.

— Я тоже боюсь, — сказала она. — Но я остаюсь.

Айсвальд наклонился и поцеловал её — не на публику, не на грани, не “печатью”. Коротко, осторожно, как человек, который впервые делает что-то без брони.