Снег бил в лицо так, будто кто-то швырял пригоршни стеклянной соли. Марина попыталась вдохнуть — и вдохнула лед. Горло обожгло, в висках ударило, в голове поплыло, словно она всё ещё стояла над операционным столом, где свет ламп был белее смерти, а чьё-то сердце — упрямее её самой.

Только ламп не было. Было небо — свинцовое, низкое, разорванное метелью. И была тишина, которую рвал ветер. Марина лежала на боку, уткнувшись щекой в наст. Под пальцами — колючий снег, под коленями — сугробы, как бетон. Она дёрнулась, чтобы подняться, и тут же поняла: на ней не шуба, не пуховик, даже не куртка.

Халат.

Чёртов хирургический халат поверх футболки и тонких штанов. На ногах — бахилы… точнее, половина бахилы и один носок. Вторая нога — голая до щиколотки.

— Нормально, Марина. Просто идеально, — прохрипела она, и собственный голос показался чужим — обрубленным, сорванным.

Память хлопнула, как дверь: зелёные простыни, маска на лице пациента, мониторы… и резкий запах озона. Вспышка? Замыкание? Её рука, тянущаяся к дефибриллятору, и… темнота.

Марина привстала на локтях, тут же пошатнулась, но удержалась. В метели мелькнуло что-то тёмное. Не дерево — слишком ровно. Не камень — движется.

Лошади.

Она увидела сначала белые, покрытые инеем морды, потом — людей в мехах. Они двигались широким полукругом, перекрывая ей путь к любой мысли о побеге.

— Стоять! — рявкнул кто-то справа. Голос был низкий, командный, и странно чёткий для такого ветра. — Руки… вверх!

Марина подняла руки, чтобы не спорить. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от шока.

— Я… я не…

— Молчать, — перебил другой. — Смотри, в чём она. Ведьминское тряпьё.

— Это… медицинская форма! — выпалила Марина и тут же поняла, насколько глупо это звучит в метели, среди людей с копьями.

Один из всадников спрыгнул. Высокий, в шапке с меховой оторочкой, лицо закрыто шарфом до глаз. Глаза, единственное видимое, были серые и холодные, как лёд на реке. Он подошёл к ней, не делая резких движений, но так, будто мог ударить в любой момент.

— Имя. — Голос. Сдержанный, но не мягкий.

— Марина… Коваль. Доктор. Врач.

— Доктор, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Из столицы?

— Из… — Марина сглотнула. — Из… другого города.

Сероглазый наклонился, заметил на её руке синяк от катетера, на запястье — следы пластыря.

— Бежала? — спросил он тихо.

— Нет! Я… я потерялась. Я не знаю, где я.

— Знает она, — хмыкнул кто-то сзади. — На шее бы ей клеймо — и в тюрьму. Шпионка. Или ведьма.

— Я не ведьма! — Марина резко повернулась, и ветер тут же ударил в лицо, заставив закашляться.

Сероглазый схватил её за локоть — крепко, но не больно, и повернул к свету. К ледяному дневному свету, в котором любое движение казалось резче.

— Скажи, Марина Коваль, — медленно произнёс он, — если ты доктор… зачем тебе ножи?

Марина моргнула. Потом поняла: на поясе халата болтался зацепившийся карманный скальпель — одноразовый, который она машинально сунула в карман перед операцией.

— Это… инструмент. — Она попыталась улыбнуться, но губы не слушались. — Для… работы.

— Для резни, — бросил кто-то.

Сероглазый вытащил скальпель двумя пальцами, посмотрел, как на опасную игрушку, и вернул обратно — не ей, а в собственный карман.

— Она замерзает, — сказал он своим. — И в снегу не выживет. Возьмём. Разберёмся у герцога.

— У… кого? — Марина почти не расслышала.

— У герцога Айсвальда, — ответил сероглазый, и в голосе промелькнуло что-то, похожее на уважение… и страх. — В Северном поместье.

Марина хотела спросить, что это вообще за место, но слова замёрзли внутри. Её подхватили под руки, посадили на лошадь перед кем-то — пахнуло мехом, железом и чем-то пряным, вроде хвои.

— Дёрнешься — свалишься и сломаешь шею, — предупредил тот, кто сидел за её спиной. — И мне потом отвечать.

— Я не собираюсь… — Марина закашлялась снова.

— Зовут меня Торн, — добавил он неожиданно. — Запомни. А ты… не ори. Здесь орут только те, кто виноват.

— Удобно, — выдохнула Марина и тут же получила в ответ короткий смешок.

Лошади тронулись. Метель проглотила следы, и Марина поняла: если это сон, то он слишком холодный, чтобы быть обычным.

Дорога была бесконечной белой полосой. Ветер не утихал, он только менял направление, словно издевался. Марина прижималась к груди Торна, чтобы хоть как-то согреться, и ненавидела себя за это — но ещё сильнее ненавидела холод.

— Ты правда доктор? — спросил Торн, когда они наконец выехали в более защищённую лощину, где ветер не так рвал слова.

— Да.

— А у нас докторов мало. — Он помолчал. — Лекарь есть, но он… старый. И руки у него трясутся.

Марина попробовала повернуться, но Торн удержал её.

— Сиди ровно.

— Если у вас мало врачей… зачем вы мне угрожали тюрьмой?

— Потому что ты в метели. В метели люди не появляются просто так. — Он говорил спокойно, как о погоде. — Либо тебя бросили, либо ты бежала, либо тебя выкинуло магией.

Слово «магией» прозвучало так буднично, что Марина не сразу зацепилась.

— Чем?..

— Магией. — Торн фыркнул. — Ты что, из южных? Там, говорят, слабо верят.

— Я из… — Марина запнулась. Из России? Из мира, где магия была только в книжках? Сказать — и получить клеймо «сумасшедшая»? — …издалека.

— Вижу, — мрачно сказал Торн. — И язык у тебя странный. Но не совсем чужой.

Марина замолчала. Она ощутила, как под кожей, где обычно бьётся кровь, холод начинает быть не внешним, а внутренним. Гипотермия. Первые стадии. Дрожь уже была. Следующее — апатия, сонливость. Смерть под снегом — тихая и глупая.

— Торн… — Она старалась говорить ровно. — У вас есть… тёплое место? Комната? Одеяло?

— Есть. Если герцог разрешит. — Торн произнёс это так, будто герцог решал, кому дышать.

— А если не разрешит?

— Тогда… — Торн замялся. — Тогда ты будешь в каморке для задержанных. Там тепло, но… решётки.

Марина хрипло рассмеялась.

— Супер.

— Не умничай, Марина. У нас за меньшее язык вырывают.

Она резко повернула голову.

— Что?

Торн посмотрел на неё сверху вниз, и Марина увидела в его глазах не угрозу — предупреждение.

— Север. Здесь не любят чужих. Особенно когда у герцога и так… проблемы.

— Какие проблемы?

Торн промолчал слишком долго.

— Ледяная лихорадка, — сказал он наконец. — Не твоего ума дело. Но если ты правда доктор… может, и твоего.

Марина хотела спросить дальше, но впереди в метели выросли тёмные, угловатые контуры: стены, башни, ворота. Поместье. Оно казалось вырезанным из камня и льда — как будто кто-то строил дом не для жизни, а для выживания.

Ворота распахнулись без скрипа — слишком гладко. Во дворе горели фонари… и это было странно: пламя не плясало, а стояло ровным светом, как стекло.

— Огонь? — прошептала Марина.

— Не огонь, — буркнул Торн. — Кристаллы. Смотри и не трогай.

Лошади вошли во двор. Марину сняли с седла, поставили на ноги. Колени подогнулись, но она удержалась. В груди теснилось: «Не падать. Не показывать слабость. Если они действительно такие…»

К ним вышли двое: мужчина в тёмном сюртуке, сухой, как пергамент, и женщина — крупная, в строгом платье, с белой прядью в волосах, будто инеем посыпало. Она смотрела на Марину так, будто оценивала, сколько хлопот принесёт новая тряпка в доме.

— Капитан Торн, — произнёс мужчина. Голос был мягкий, но в нём было железо. — Что это?

— Найденная в метели. Без документов. Странная речь. Нож при себе.

— Доктор, — быстро сказала Марина. — Врач.

Женщина прищурилась.

— Врач в халате посреди метели. Конечно.

— Госпожа Агата, — вмешался Торн, — она правда замерзала. И… может быть полезна.