Вейрен дёрнулся.

— Лин врёт!

Лин всхлипнула.

— Я… я сказала… потому что… я видела…

Агата резко схватила Лин за плечо.

— Замолчи!

Торн шагнул так, что Агата невольно отпустила служанку.

— Не трогай её, — тихо сказал он.

Грейм смотрел на всех, как судья.

— Это будет сказано герцогу, — произнёс он. — Всё.

Дверь в комнату открылась без стука.

Айсвальд вошёл так, будто пространство уступало ему само. Он был без плаща, волосы чуть растрёпаны, лицо бледнее обычного, но взгляд — ледяной и ясный. В комнате стало холоднее. Не магией — властью.

— Что здесь происходит? — спросил он.

Все одновременно выпрямились.

— Милорд, — резко сказала Агата, — служанка отравилась и устроила спектакль, чтобы скрыть свои…

— Меня отравили, — перебила Марина, и голос её прозвучал громче, чем она ожидала. — И толкнули. Чтобы это выглядело как случайность.

Айсвальд посмотрел на неё — медленно, внимательно. Потом его взгляд упал на чашку на столе.

— Чья это чашка? — спросил он.

Тишина.

— Я спросил, — повторил герцог.

Вейрен открыл рот, но не успел.

— Она не кухонная, — сказала Марина. — На ней ваш герб.

Айсвальд взял чашку двумя пальцами. Посмотрел на герб. Губы его чуть дрогнули — не улыбка. Скорее, злость.

— Это из моего кабинета, — сказал он тихо.

Марина почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Из… вашего?

— Да, — сказал Айсвальд и посмотрел на Грейма. — Кто имеет право брать посуду из моего кабинета?

Грейм не моргнул.

— Только вы, милорд. Я. Агата. И… — он сделал паузу, — лекарь, когда приносит вам настои.

Вейрен побледнел.

— Милорд… это…

— Молчать, — сказал Айсвальд.

Он перевёл взгляд на Марину.

— Ты утверждаешь, что тебя отравили этой чашкой.

— Да.

— И что тебя толкнули.

— Да.

— И что ты не виновата.

Марина подняла подбородок.

— Да.

Айсвальд смотрел на неё долго. Слишком долго. В его глазах было что-то, от чего Марине стало не по себе: не доверие и не ненависть — сомнение. Тяжёлое, как камень.

— Ты чужая, — сказал он наконец. — С меткой. И с умением влиять на мой дом.

— Я не влияю, — выдохнула Марина. — Я пытаюсь выжить. И чтобы вы… тоже.

Айсвальд сделал шаг ближе. Слишком близко. Марина почувствовала запах холодной ткани, металла, и… слабый, едва уловимый запах хвои.

— Покажи бок, — сказал он.

— Что?

— Бок. Ты падала.

Марина вспыхнула.

— Я не собираюсь…

— Это приказ, — сказал он тихо.

Торн отвернулся, будто ему неловко. Агата поджала губы. Вейрен смотрел с нехорошим вниманием.

Марина, стиснув зубы, приподняла рубаху сбоку. На ребрах уже наливался синяк — тёмный, расползающийся.

Айсвальд посмотрел — и на мгновение его лицо стало жестче. Словно он увидел не синяк, а удар по своей территории.

— Кто поднял на тебя руку в моём доме, — произнёс он, — поднимет руки больше никогда.

Марина не успела понять, было ли это обещанием ей или угрозой всем.

Айсвальд резко повернулся к стражникам.

— Закрыть внутренние двери. Всех, кто был на лестнице, допросить. Кого не было — тоже.

— Милорд, — Агата шагнула, — но она…

— Она будет под моим решением, — отрезал Айсвальд. — До утра она остаётся в своей комнате. Одна. Дверь — запереть снаружи.

Марина резко подняла голову.

— Запереть? Вы серьёзно? Если мне станет хуже…

— Не станет, — сказал Айсвальд холодно. — Лекарь будет сидеть под дверью. И капитан тоже. Если ты умрёшь — мне придётся отвечать. Я не люблю отвечать за чужие ошибки.

— Вы мне не верите, — сказала Марина тихо.

Айсвальд посмотрел на неё.

— Я верю фактам, — произнёс он. — А факты таковы: с твоим появлением мой дом проснулся. С твоей меткой двери щёлкают. И теперь — яд.

— Яд не мой, — сказала Марина.

— Мы выясним, — сказал Айсвальд. Голос был ледяной, но в нём появилось что-то ещё — усталость. Трещина. — К утру.

Марина хотела ответить, но во рту снова появилась сухость — яд всё ещё гулял в крови.

Айсвальд задержался на секунду, когда все начали расходиться. Он наклонился к Марине так, чтобы слышала только она.

— Сегодня ночью ты не героиня, — прошептал он. — Сегодня ночью ты — приманка. И я хочу знать, кто клюнет.

— То есть вы… — Марина вдохнула. — Вы сознательно…

— Я сознательно не даю дому сожрать тебя, — тихо сказал Айсвальд. — Не радуйся.

И ушёл, оставив после себя холод и ощущение, будто её только что поставили в центр ловушки.

Комната Марины снова стала клеткой. Дверь закрыли снаружи. Слышно было, как ключ повернули дважды.

— Марина… — Лин плакала у порога, пока её не оттащили. — Я принесу вам воду… я…

— Лин, — Марина прижалась лбом к прохладной стене, — если тебя будут спрашивать — говори правду. И не оставайся одна.

— А вы?..

— Я не одна, — с горькой усмешкой сказала Марина и подняла рукав: ледяная ветвь на запястье сияла слабым голубым. — У меня тут… компания.

Она села на кровать. Сердце билось неровно. Слова Айсвальда стучали в голове:приманка.

Марина закрыла глаза на секунду и заставила себя думать как врач.

Симптомы: онемение языка, слабость, тошнота. Уголь уже дала. Вода. Покой. Наблюдение.

Она достала мешочек с углём, оставшийся от Лин, развела ещё щепотку в воде, сделала пару глотков.

И тут услышала — за стеной, в коридоре, мягкие шаги. Медленные. Не Торн. У Торна шаги тяжёлые. Не Грейм — тот ходит почти бесшумно, но иначе. Эти шаги были… осторожные.

Марина задержала дыхание.

Шаги остановились у её двери.

Тишина.

Потом — тихий скрежет. Будто что-то царапало дерево. Не ключ. Ноготь? Коготь?

Метка на запястье вспыхнула холодом так, что Марина едва не вскрикнула.

— Кто там? — хрипло спросила она.

Тишина.

Потом — очень тихий, почти ласковый щелчок.

Марина резко поднялась, подскочила к двери, приложила ухо.

Сквозь дерево донёсся шёпот — не слова, а дыхание. Как будто кто-то стоял и… нюхал.

— Твою мать… — прошептала Марина.

Она отступила, огляделась. Окно — маленькое, покрыто инеем. Стол. Таз. Ничего, чем можно защититься. Только её мозги и злость.

И тогда Марина сделала единственное, что умела: начала собирать доказательства, пока есть время.

Она сняла рукавицу, обернула руку тканью, чтобы не оставить следов, и подошла к чашке с водой, которую ей принесли. Понюхала. Нормально. Сделала маленький глоток — язык не онемел. Хорошо.

Она взяла свою ткань, той же рукой, которой вытирала рот после рвоты, и аккуратно завернула её в чистую салфетку. Потом — щепотку оставшегося осадка из чашки (Лин успела принести её обратно — или стражник оставил? Марина не знала, но чашка стояла на столе вместе с её вещами). Она собрала осадок кончиком ножа, который нашла в ящике — не скальпель, но кухонный, тупой. Положила осадок на ткань.

Будет что показать. Если меня вообще выслушают.

Шёпот за дверью повторился. Теперь ближе. И Марина вдруг поняла: тот, кто снаружи, может быть не человеком. А если человек — то очень уверенный в том, что дверь заперта и герцог не успеет.

Скрежет усилился.

И в этот момент в коридоре раздался голос Торна:

— Стоять! Кто там?!

Послышался быстрый шаг — бег, почти бесшумный, как кошка. Торн выругался и кинулся следом.

Марина прижалась к двери.

— Торн! — крикнула она. — Это не случайность!

— Знаю! — рявкнул он где-то дальше. — Сиди тихо!

Сидеть тихо было сложно, когда сердце билось в горле.

Через пару минут всё стихло. И только потом Марина услышала другое: как где-то далеко, в глубине поместья, снова протяжно скрежетнул лёд по камню — тот самый звук, от которого хотелось бежать.

Дом шевелился.

И дом явно был на стороне того, кто хотел, чтобы Марина замолчала.

Утро было серым и холодным. Марина не спала — дремала урывками, просыпаясь от каждого шороха. Яд, кажется, отступал: язык снова чувствовал вкус, голова меньше кружилась. Бок болел так, что она дышала поверхностно.