— Я сейчас же займусь этим, милорд, — Джереми выпрямился, принимая официальный тон, но я видела, как побелели костяшки его кулаков.

Дуглас кивнул, отступая в сторону, давая нам пройти.

Я встала, чувствуя, как горят щёки от стыда и непонятной обиды. Проходя мимо Хранителя, я на секунду подняла глаза. Он смотрел не на меня, а куда-то поверх моей головы, в серую даль снежных пустошей. Он был так близко, что я могла бы коснуться его рукава. От него исходил холод, но под этим холодом я чувствовала жар. Тот самый, что сжигал меня во сне.

— Не забывайтесь, леди Катарина, — едва слышно сказал он, когда я поравнялась. Только для меня. — Игры с огнём опасны. Но и свет иногда ослепляет так, что не видишь пропасти.

Я вздрогнула и ускорила шаг, почти бегом направляясь в замок, подальше от двух мужчин, разрывающих мою душу на части: одного, который дарил покой, и второго, который этот покой отнимал одним своим существованием.

Праздник, начатый Джереми на дворе, к вечеру перетёк под своды замка, но по дороге претерпел уродливые изменения. Леди Элинор, увидев, как веселятся солдаты, решила, что негоже «черни» радоваться больше, чем её благородным гостям. Она и звала меня для того, чтобы отдать распоряжения по организации праздника.

— Наконец-то вы пришли, моя неутомимая экономка, — бросила она мне, даже не повернув головы, изучая своё отражение в серебряном зеркале. — Праздник ваш, детские снежки… забавно. Продолжим вечером. Велите накрыть столы в Большом зале.

Она развернула на ладони список, будто веер.

— Меню слушайте и запоминайте: оленья вырезка — розовая, но чтобы кровь не текла, утки с ягодным соусом, пироги — грибные, луковые, с телятиной. Горячее вино — не ваш деревенский сбитень, а пряное, на корице и гвоздике. Пастила, марципаны… И пожалуйста, цветы в вазы — живые. Этот ваш… северный «колорит» пусть остаётся за окнами.

— Живые цветы зимой? — ровно уточнила я. — Поставим можжевельник и высушенную вересковую ветвь. В теплице — только зелень для кухни.

— О, разумеется, — улыбнулась она, так что захотелось вытереть лицо. — Простите, забыла, где нахожусь. Тогда побольше свечей, но не огарков, — её взгляд скользнул по моему переднику. — И прикажите слугам надеть «что-то приличное». Сегодня в зале будет будущее Севера. Постарайтесь не опозориться.

— Будет сделано, миледи, — я присела, чувствуя, как за спиной у меня тихо заурчала довольная печь. — Пир составлю так, чтобы гости запомнили Север надолго.

— В этом я не сомневаюсь, — прошептала она, уже отворачиваясь. — Ради всего святого, смени этот передник. Ты портишь мне аппетит своим видом вечной труженицы.

Я промолчала, сглотнув колючий ком обиды. Моя магия внутри глухо заворчала, и в камине Элинор вдруг громко треснуло полено, выбросив сноп искр на дорогой ковёр. Элинор взвизгнула, отскакивая, а я, спрятав мстительную полуулыбку, поспешила на кухню.

К вечеру Большой зал дышал теплом. Столы тянулись в два ряда, на белых скатертях — глиняные блюда, оловянные кубки, горки пирогов, румяные гуси, дымящееся мясо. Музыканты на хорах настраивали волынку и скрипки; по каменным аркам струился медовый свет тысяч свечей. Слуги сновали, как быстрые рыбки, воины, умытые и причёсанные, сидели плечом к плечу с конюхами — так, как мне и хотелось. Праздник — всем, а не избранным, как хотела Элинор. Моя маленькая месть удалась. Она не сможет вышвырнуть никого из-за стола при Хранителе.

Я пряталась в тени колонны, наблюдая за праздником со стороны. Мне не хотелось выходить на свет. Там была Элинор, сияющая в изумрудном шёлке. Там была леди Изабель, моя мачеха, которая сидела с прямой спиной, словно проглотила аршин, и её холодный взгляд сканировал зал, ища... меня.

— Долго ты будешь подпирать стену? — тёплый шёпот над ухом заставил меня вздрогнуть.

Джереми. Он был великолепен в парадном синем камзоле, с золотой вышивкой на вороте. Светлый, улыбчивый, живой.

— Я здесь работаю, — попыталась оправдаться я, показывая на связку ключей. — Слежу, чтобы кубки не пустели.

— Кубки наполнят слуги, — он мягко, но настойчиво потянул меня за руку. — Идём. Ты заслужила этот вечер больше, чем все эти разряженные павлины вместе взятые. Посмотри, люди ищут тебя глазами. Ты для них теперь хозяйка Блекхолда.

Я позволила ему вывести меня к огню. И правда, стоило мне пройти мимо столов, как суровые воины кивали мне с уважением, а миссис Грин из кухни подмигнула, пронося блюдо с гусем.

Но мой взгляд, как намагниченный, притянулся к главному столу.

Дуглас сидел во главе. В чёрном бархате, мрачный и величественный, он казался чужим на этом празднике жизни. Элинор щебетала что-то ему на ухо, касалась плеча, смеялась, запрокидывая голову. Он почти не ел и не пил, только время от времени вежливо кивал в ответ на слова невесты, взглядом отмечая, кто и с кем переговаривается, у каких дверей толпятся слуги, где мигнула тень в проёме. Он отдыхал так, как отдыхают часовые. Тяжкая ноша Хранителя.

Мне стало невыносимо смотреть на это. Я высвободила руку из пальцев Джереми, пробормотав что-то о том, что мне нужно согреться, и отошла к огромному камину в дальнем конце зала.

Огонь здесь ревел мощно, радостно приветствуя меня. Я протянула озябшие ладони к пламени, чувствуя, как моя магия сплетается с жаром очага.

— Не обожгись, Катарина, — он произнёс моё имя так нежно и ласково, как не удавалось даже Джереми.

Я вздрогнула. Дуглас возник рядом бесшумно. Он стоял у самого огня, глядя на пляшущие языки пламени. Блики играли на его суровом лице, делая черты ещё резче.

— Я не боюсь огня, милорд, — тихо ответила я, не глядя на него. — Он меня не тронет.

— Я знаю, — он повернул голову, и на мгновение наши взгляды встретились. В его глазах была такая бездонная усталость, что мне захотелось, забыв о приличиях, коснуться его руки и забрать хоть кашлю этой тяжести.

Мы помолчали. Музыка играла весёлую жигу, Элинор громко смеялась в центре зала, Джереми кружил в танце какую-то юную леди, но здесь, у камина, был островок тишины.

— Почему вы никогда не улыбаетесь? — вопрос вырвался у меня сам собой, прежде чем я успела прикусить язык.

Дуглас усмехнулся. Той самой кривой, горькой усмешкой, которая не затрагивала глаз.

— Улыбка — это роскошь, Катарина, — его голос был тихим. — А Хранитель Севера не имеет права на роскошь.

— Но ведь война не идёт прямо сейчас, — возразила я. — Можно и расслабиться.

— Война идёт всегда, — он посмотрел на веселящихся гостей, и его взгляд стал жёстким. — Если не с дикарями за Стеной, то с холодом. Если не с холодом, то с предателями. Если не с предателями... то с самим собой. Тот, кто слишком много терял, разучивается радоваться приобретениям. Он лишь ждёт, когда судьба снова нанесёт удар.

В его словах сквозила такая боль утраты — жены, молодости, покоя, — что у меня сжалось сердце.

— Но лёд трескается от тепла, милорд, — осмелилась сказать я. — Даже самый вечный лёд.

Он посмотрел на меня. Долго, внимательно. В его глазах на секунду промелькнуло то странное, голодное выражение, что я видела ночью. Желание тепла. Желание быть просто мужчиной, а не Хранителем.

— Трескается, — согласился он хрипло. — И это самое страшное. Потому что подо льдом бурная вода, в которой можно утонуть.

— Леди Катарина!

Звонкий голос Джереми разрушил наваждение. Дуглас мгновенно надел привычную маску отчуждённости и сделал шаг назад, уступая место племяннику.

— Ты обещала мне танец! — Джереми подбежал к нам сияя. — Дядя, ты не будешь против, если я украду твою собеседницу?

— Развлекайтесь, — сухо бросил Дуглас, отворачиваясь к огню. — Праздник для того и нужен.

Джереми увлёк меня в центр зала. Музыканты заиграли что-то медленное и плавное. Его рука уверенно и нежно легла мне на талию. Мы закружились.

Это было похоже на мой сон. Белое платье, свет, лёгкость. Джереми улыбался мне, что-то шептал, и я улыбалась в ответ, чувствуя, как отступает напряжение разговора с Дугласом. С Джереми было просто. С ним не нужно было бояться утонуть.