— То есть между восемнадцатью и девятнадцатью сорока он был один в запертой камере?

— Официально — да, — помолчав, сказал Петровский.

Я уловил интонацию и прищурился.

— А неофициально?

Следователь потёр лицо рукой.

— Неофициально… есть детали, которые меня настораживают. — Он встал и принялся расхаживать по кабинету. — Хлебников не выглядел подавленным. Не было никаких признаков склонности к добровольному окончанию жизни. Накануне он виделся с адвокатом, обсуждал стратегию защиты. То есть планировал бороться.

Я кивнул.

— Во-вторых, рубашка. — Петровский остановился у окна, смотрел во двор. — Странный выбор для… Нужно ещё суметь всё сделать наверняка. — Он повернулся ко мне. — Записки нет. Нетипичное поведение для человека вроде Хлебникова, он любил внимание.

Я обдумывал информацию. Всё указывало на одно.

— Верно ли я понимаю, что вы не уверены, что Хлебников сделал всё сам? — уточнил я.

Петровский медленно вернулся за стол, сел.

— Я этого не говорил.

— Но вы так думаете.

Петровский затушил сигарету и посмотрел на меня усталыми глазами.

— Но официальная версия — добровольный уход из жизни. И её не изменят. Потому что признать убийство — значит признать провал службы безопасности в Петропавловской крепости. Полагаю, внутреннее разбирательство всё же будет, виновного найдут и накажут. Но мы о его итогах ничего не узнаем. Сверху дали понять: дело закрыть, ничего не раздувать.

— И все молчат?

— Все хотят жить спокойно, — устало сказал Петровский. — Я не исключение.

Я откинулся на спинку стула.

— Тогда зачем вы мне всё это рассказываете?

Он посмотрел на меня прямо.

— Потому что вы и ваши близкие пострадали от этого ублюдка. Мне показалось, вам будет важно узнать, что случилось на самом деле. И потому что мне противно молчать.

Я кивнул. Моё уважение к Петровскому выросло ещё больше.

— Спасибо за честность.

— Не за что. — Он закурил очередную сигарету. — Только прошу вас, Александр Васильевич, соблюдайте тайну.

— Понимаю, господин майор, — отозвался я. — А что с Волковым, вторым фигурантом дела?

— Суд будет, — ответил Петровский. — Но позже. Прокурору нужно время пересмотреть документацию и выстроить дело по-новому.

Я встал.

— Понял. Ещё раз спасибо, Виктор Павлович.

Петровский тоже поднялся, и мы пожали руки.

Я медленно спускался по лестнице медленно, обдумывая услышанное. Картина складывалась, и, увы, мои опасения сбылись.

Хлебникова убили. Профессионально, тихо, в запертой камере. Не имеет значения, кто был исполнителем. Важен заказчик, а это те, на кого Хлебников мог бы вывести на суде. Аристократы, покупавшие артефакты из Бриллиантовой палаты. Наверняка магнат бы и так не стал их сдавать, но они решили перестраховаться.

Волкова будут судить, и получит он по полной программе — общественность требует максимально строгого наказания. Но осудят Волкова за госизмену и коррупцию. Увы, не за то, что Хлебников делал с моей семьёй.

Европейские покровители выиграли этот раунд.

Я вышел из здания, за моей спиной тут же возникли гвардейцы. Штиль стоял у машины и, увидев меня, открыл заднюю дверь.

Я сел и откинулся на сиденье.

— Домой, — сказал я.

Штиль кивнул, завёл мотор.

Машина тронулась. Второй автомобиль с гвардейцами последовал за нами.

Я смотрел в окно на серые фасады домов. Хлебников мёртв. Дело будет замято. Покровители в безопасности.

А мы?

Семья Фаберже — косвенные свидетели. Мы не представляем угрозы для тех, кто стоит за убийством. Но расслабляться нельзя.

Нужно быть осторожнее.

Потому что люди, способные организовать убийство в Петропавловской крепости, способны на всё.

Через несколько дней мы с отцом ехали на Миллионную улицу на первое в году общее собрание Гильдии артефакторов. К слову, и для меня-Александра оно тоже было первым. Разница лишь в том, что в прошлой жизни я смертельно устал от этих формальных сборищ и сейчас не горел большим желанием тратить время на собрание.

Но подобные мероприятия были обязательными для всех членов гильдии, и пропуски не приветствовались. К тому же мне хотелось взглянуть на мастеров, с которыми в будущем, вероятно, придётся иметь дело.

Василий сидел рядом и нервно теребил перчатки.

— Давно не был на таких мероприятиях, — пробормотал он. — После скандала многие смотрели косо. Уже не знаю, как нас теперь встретят.

Я посмотрел на отца.

— Мы реабилитированы и имеем полное право быть здесь.

— Юридически — да, — согласился Василий. — Но люди… люди помнят. И судачат. А хуже всего то, что придумывают всевозможные небылицы, в которые хотят верить.

— Пусть судачат, — отрезал я. — Нам плевать на сплетни. Держи голову высоко, отец. Ты Грандмастер восьмого ранга, поставщик двора великого князя. Этого достаточно.

Он кивнул, но напряжение не ушло.

Машина остановилась у старинного особняка на Миллионной. Белый фасад, высокие колонны у входа, лепнина над окнами, фронтон с гербом Гильдии. Дом был построен ещё в позапрошлом веке кем-то из князей, но позже государь выкупил его в казну и передал Гильдии.

Мы поднялись по широким ступеням к массивной двери. Швейцар в ливрее с золотыми пуговицами распахнул створку, церемонно поклонился.

— Добрый день, господа. Ваши приглашения, пожалуйста.

Василий протянул два конверта с гербовой печатью. Швейцар проверил, кивнул.

— Прошу в большой зал на втором этаже, по парадной лестнице.

Внутри нас встречали атрибуты роскоши позапрошлого века — мраморный холл с высокими потолками, хрустальной люстрой и широкой лестницей. Вдоль стен висели портреты знаменитых мастеров прошлого — основателей Гильдии, Грандмастеров, придворных ювелиров.

Я узнал несколько портретов.

Вот Иеремия Позье — основатель российской школы ювелирного искусства при Екатерине Великой. Карл Болин — создатель знаменитых артефактов для императорской семьи.

А вот…

Я остановился.

Портрет Петра Карла Фаберже. Не самый удачный, стоит отметить. Странное чувство — смотреть на собственное лицо через пропасть полутора веков.

— Саша, пойдём, — позвал отец.

Я оторвался от портрета, последовал за ним. Мы поднялись по лестнице на второй этаж. Большой зал встретил нас приглушённым гулом голосов. Я остановился на пороге, окидывая взглядом помещение.

Зал был впечатляющим. Высокие потолки с росписью — аллегории четырёх стихий, окружающие центральную композицию с изображением императорской короны. Ряды кресел с бархатной обивкой, около сотни мест. Президиум на возвышении в дальнем конце — длинный стол, покрытый зелёным сукном, пять кресел за ним.

Вдоль стен были расставлены витрины под стеклом с шедеврами мастеров Гильдии. Тиары, колье, перстни, кубки, табакерки. Всё, что только можно создать из металла и камня.

Около восьмидесяти человек уже сидели в зале. Не все члены Гильдии смогли приехать — кто-то в командировках, кто-то в провинции, кто-то болен. Но большинство присутствовало.

Мы с отцом прошли к середине зала и сели в третьем ряду.

Несколько знакомых мастеров обернулись, увидели Василия. Пожилой ювелир Сазонов кивнул — осторожно, но доброжелательно. Мастер Лебедев помахал рукой.

Но были и те, кто демонстративно отвернулся. Или смотрел с плохо скрытым осуждением.

Василий заметил это и поджал губы.

— Видишь? — тихо сказал он. — Не все готовы забыть.

— Плевать, — так же тихо ответил я. — Их мнение нас не касается.

Вскоре в президиуме появились люди. Первым вышел председатель Гильдии — Иван Петрович Ковалёв. Человек-легенда, Грандмастер девятого ранга и человек редкого таланта. На его груди сверкал орден Святого Владимира третьей степени.

За Ковалёвым последовали остальные члены президиума.

Два заместителя — оба Грандмастера восьмого ранга, я их не знал. За ними — секретарь Гильдии — худощавый мужчина лет пятидесяти с папкой под мышкой. Замыкал шествие казначей — полноватый, с лицом типичного счетовода.