— Рано благодарить, Павел Акимович, — ответил я. — Приговора ещё нет.

— Приговор будет, — уверенно сказал Овчинников. — Я это чувствую.

Купеческая интуиция — штука нематериальная и изучению не подлежит. Но я был склонен с ним согласиться.

Наконец, резкий звонок пронёсся над нашими головами. Все разговоры мгновенно оборвались, журналисты встрепенулись. Судьи возвращались.

Боковая дверь открылась. Муравьёв с непроницаемым лицом вошёл первым, за ним двое коллег.

— Встать! Суд идёт!

Двести человек поднялись одновременно. Шорох одежды, скрип стульев — и тишина.

Муравьёв сел и разложил перед собой бумаги. Медленно, обстоятельно, будто этих полутора часов ожидания ему было мало и хотелось помучить нас ещё немного.

— Именем Его Императорского Величества, — начал он.

Зал не дышал.

— По делу Сергея Петровича Волкова. Суд, рассмотрев все представленные доказательства, заслушав свидетелей обвинения и защиты, изучив документальные материалы…

Длинное перечисление. Формулировки. Ссылки на статьи. Юридический язык, который превращает человеческую драму в параграфы и пункты. Я ждал главного.

— … признаёт подсудимого Сергея Петровича Волкова виновным.

Лена вздрогнула и крепко стиснула мою руку.

Муравьёв зачитывал список — методично, пункт за пунктом.

Виновен в государственной измене. Виновен в превышении должностных полномочий в особо крупном размере. Виновен в хищении государственной собственности особой исторической ценности. Виновен в получении взяток в особо крупном размере. Виновен в сговоре с преступным сообществом.

С каждым пунктом Волков на скамье подсудимых, казалось, уменьшался. Нет, он по-прежнему сидел прямо, по-прежнему держал подбородок. Но что-то уходило из него — может быть, последняя надежда.

— Суд постановил, — Муравьёв сделал паузу, — лишить Волкова Сергея Петровича всех званий, чинов, наград и дворянского достоинства с конфискацией всего движимого и недвижимого имущества в пользу казны. А также пожизненно выслать признанного виновным на рудники Северного Урала.

Кто-то в зале ахнул. Пожизненная ссылка — высшая мера для дворянина после смертной казни. А рудники Северного Урала — место, откуда не возвращаются.

Волков медленно поднялся.

— Я не согласен с приговором. Буду обжаловать.

Муравьёв посмотрел на него без всякого выражения.

— Это ваше право. Уведите осуждённого.

Двое жандармов подошли к Волкову. Щёлкнули кандалы. Волков обернулся — медленно, обвёл взглядом зал. Искал кого-то. Жену? Детей? Друзей?

Зал смотрел на него, но никто не встретил его взгляд. Никто не поднял руки, не кивнул, не подал знака. Бывший генерал-губернатор Москвы уходил в небытие в полном одиночестве.

Муравьёв перевернул страницу.

— По делу Павла Ивановича Хлебникова, обвиняемого посмертно.

Адвокат Малинин на своём месте подобрался — последний шанс спасти хотя бы имущество для наследников.

— Суд, рассмотрев совокупность представленных доказательств…

Снова длинное перечисление. Я слушал, следя за формулировками. Муравьёв был дотошен — каждый пункт обвинения рассматривался отдельно.

— … признаёт Павла Ивановича Хлебникова виновным.

Государственная измена — виновен. Хищение государственной собственности — виновен. Подделка артефактов государственного значения — виновен. Сбыт краденого за границу — виновен. Подкуп должностных лиц — виновен. Организация поджога — виновен. Недобросовестная конкуренция — виновен. Попытка захвата бизнеса семьи Фаберже — виновен. Организация нападения с целью причинения вреда здоровью — виновен.

— Суд постановил, — Муравьёв зачитывал с той же невозмутимостью, с какой читал бы меню. — Осуществить полную конфискацию всех активов Хлебникова Ивана Петровича в пользу казны и пострадавших лиц.

Малинин вскочил:

— Протестую! Это грабёж наследников!

— Протест отклонён, — отрезал Муравьёв. — Наследники преступника не могут пользоваться плодами преступлений. Сядьте.

Малинин сел. Лицо у него было такое, будто он проглотил лимон целиком.

— Часть конфискованных активов передаётся пострадавшим в качестве компенсации. Семье Фаберже — сто тысяч рублей и производственные помещения на Гороховой улице в Санкт-Петербурге. Купцу Овчинникову — тридцать тысяч рублей…

По двадцать тысяч досталось Сазиковым и Верховцевым, и ещё по десять — нескольким пострадавшим.

— Заседание окончено.

Молоток ударил по столу, и зал взорвался. Журналисты повскакивали с мест, представители Гильдии переговаривались, одобрительно кивая. Кто-то в задних рядах зааплодировал — стихийно, нестройно.

— Справедливость, — выдохнул Василий. — Оказывается, она всё ещё существует…

Дорога от здания суда до дома на Большой Морской заняла двадцать минут. Двадцать минут, за которые дышать стало чуть легче.

Лена откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Штиль вёл машину, вторая — с родителями — следовала за нами.

— Наконец-то, — тихо сказала сестра. — Наконец-то всё закончилось…

Голос был усталый, но в нём звучало то особое облегчение, которое бывает, когда снимаешь тяжёлый рюкзак после долгого перехода. Ещё не радость — просто отсутствие боли.

Я смотрел в окно. Зимний Петербург проплывал мимо — серое небо, снег на крышах, фонари вдоль набережной. Долгая война. Пилин, Хлебников, Волков. Нападения, диверсии, пожар, суд. Месяцы, когда каждый день начинался с вопроса «что ещё они придумают?» и заканчивался планированием обороны.

Но мы выстояли. Семья Фаберже — выстояла.

— Саша, — Лена открыла глаза, — ты веришь, что всё правда кончилось?

Я повернулся к ней.

— Эта глава — да. Но впереди императорский конкурс.

— Презентация уже через неделю, — кивнула она. — Ты готов?

— Почти. Осталось довести до ума макет и доделать электронную презентацию.

— Александр Васильевич, какие планы на вечер? — спросил Штиль, не отрываясь от руля.

— Отпраздновать. Семья заслужила.

Марья Ивановна со своими девицами встречали нас в прихожей.

— Ну как⁈ Осудили⁈

Василий Фридрихович вошёл за нами с выражением лица, какое бывает у полководцев после победной битвы.

— Пожизненная ссылка Волкову. И полная конфискация имущества у Хлебникова. Марья Ивановна, сударушка моя, закатывайте пир! Будем отмечать.

Домоправительница перекрестилась:

— Слава Отцу небесному! Справедливость восторжествовала!

И тут же бросилась на кухню:

— Мы мигом стол накроем! Всё готово, только разогреть! Гусь с утра в печи томится! Эй, девицы, чего клювом щёлкаете? А ну за мной!

Мы прошли в гостиную. Мать сняла шляпку и устало опустилась в кресло. На её лице играла та тихая улыбка, которой я не видел очень давно. Отец налил ей воды и присел рядом на подлокотник.

Лена обняла мать, уткнувшись лицом ей в плечо. Целебный изумруд тихо мерцал на груди женщины в такт биению её сердца.

— Мама, мы победили. Понимаешь? Победили!

Лидия Павловна погладила дочь по волосам.

— Я знала, девочка моя. Всегда знала, что так будет. С тех пор, как наша семья воссоединилась, я знала…

Я вышел в коридор и набрал Дениса.

— Приезжай к семи. Отпразднуем.

— Уже выехал, — голос друга звучал бодро. — Заеду в Елисеевский, возьму игристого.

— Бери лучшее.

— Обижаешь!

К семи вечера стол был накрыт так, словно Марья Ивановна готовилась к этому дню всю жизнь. Запечённый гусь с яблоками и черносливом — золотистая корочка, от одного вида которой хотелось жить. Осетрина под сливочным соусом. Три вида изысканных салатов. Пироги, расстегаи с рыбой. Десерт обещался позже, и я даже боялся представить, что наши кухарки придумали на этот раз…

Денис прибыл с тремя бутылками «Вдовы» и корзиной экзотических фруктов. В парадной форме, с орденом на груди — тоже, видимо, чувствовал торжественность момента.

Мы расселись за столом. Отец встал с бокалом. Игристое дразнило золотыми пузырьками в хрустале.