— Разумеется, Александр Васильевич. Несанкционированный доступ к чужому компьютеру. Статья двести семьдесят вторая Уложения о наказаниях. До четырёх лет. Мне бы не хотелось…

— Промышленный шпионаж тоже незаконен, — перебил я. — Бертельс первым начал эту войну, когда подкупил нашего подмастерье. Я не собираюсь использовать эти данные в суде. Мне лишь нужно знать, с чем мы имеем дело. И при необходимости — проучить этого хлыща.

Хеймдаль пожал плечами.

— Ваше решение. Что ищем?

— Папку с материалами по императорскому конкурсу.

Пальцы снова забегали по клавиатуре. Хеймдаль открывал папки одну за другой, просматривал содержимое. Бертельс хранил файлы с той же маниакальной хаотичностью, с какой оформлял рабочий стол.

— Вот, — сказал Хеймдаль. — «Имп_конкурс_проект». На рабочем столе, прямо на видном месте. Конспиратор от бога.

Он открыл папку и развернул её содержимое на весь экран. Я подался вперёд.

Первым делом бросился в глаза главный эскиз. Бертельс задумал миниатюрную копию императорского дворца в Пекине — Запретного города. Амбициозно.

Золотые стены с тончайшей гравировкой, имитирующей каменную кладку. Крыши павильонов из пластин жёлтого топаза — традиционный императорский цвет. Колонны из красной яшмы. Мраморные террасы — настоящий белый нефрит, судя по спецификации. Миниатюрные бронзовые львы у входа, черепахи и журавли во дворе — символы долголетия. Резные мостики из серебра над каналами из полированного аквамарина.

Я пролистал дальше. Детальные чертежи отдельных частей: Зал Высшей Гармонии с троном из цельного рубина, Павильон Литературной Славы с крышей из лазурита, Императорский сад с деревьями из коралла и нефрита, цветами из турмалина и аметиста.

— Откройте следующую папку, — попросил я. — «Артефактные контуры».

Хеймдаль щёлкнул мышкой. Схемы артефактных контуров — вот это было по-настоящему интересно. Каждая часть дворца задумана как отдельный артефакт со своим свойством.

Я перешёл к сметам. Бюджет проекта — шестьдесят тысяч рублей. Серьёзные вложения. Бертельс явно не скупился.

Откинувшись на спинке стула, я обдумывал увиденное.

Идея была красивая. Экзотика Запретного города, роскошь материалов, масштаб замысла — всё это произведёт впечатление на императорскую комиссию. Бертельс был Грандмастером не за красивые глаза — мастерство у старого прохвоста имелось, и немалое.

Но проект был больше про эстетику, чем про артефактную силу. На восьмом ранге Бертельс не создаст предельно мощных артефактов — каждый отдельный элемент будет работать, но без той глубины и сложности, которая отличает великие произведения от просто красивых. Упор он сделает на визуальное великолепие, тонкость ювелирной работы, экзотику замысла.

Серьёзный конкурент. Но не непобедимый.

— Александр Васильевич, — голос Хеймдаля вывел меня из задумчивости. — У меня есть предложение.

Я посмотрел на него. В глазах за стёклами очков плясали весёлые чёртики.

— Мы можем немного… пошалить. Внести мелкие изменения в чертежи — сдвинуть пропорции на пару процентов, изменить параметры артефактных контуров, поменять местами пару цифр в расчётах. Бертельс обнаружит ошибки только на этапе сборки, когда детали не будут стыковаться. А до представления проектов — чуть больше недели. Представляете его лицо?

Я представил. Картинка была соблазнительная. Но я покачал головой.

— Не сейчас. Пусть работает. Пусть думает, что всё идёт по плану.

— Как скажете. — Хеймдаль не выглядел разочарованным — скорее, философски принял неизбежное. — Доступ сохраняется, могу подключиться в любой момент. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

Я поднялся и накинул пальто.

— Хорошо. Держи на контроле. Любые изменения в файлах проекта — сразу мне. И… Артём — спасибо за работу.

Сотрудник кивнул, повернувшись обратно к мониторам.

— Хеймдаль всё видит, — сказал он, не оборачиваясь.

Мы со Штилем вышли из подвала, миновали коридор с грохочущим тренировочным залом и оказались на улице. Ночной воздух после подвальной духоты показался восхитительно свежим.

Я знал проект нечестного конкурента. Знал его сильные и слабые стороны. Знал бюджет, материалы, концепцию. И имел рычаг давления на случай, если Бертельс решит снова играть грязно.

Неплохой улов для одного вечера.

Наконец-то этот день настал.

К зданию суда мы подъехали в двух автомобилях. В первом — я со Штилем и Леной, во втором — родители с водителем из «Астрея». Наш небольшой кортеж сопровождала машина гвардии.

Здание суда производило то самое впечатление, ради которого и строилось: монументальный неоклассицизм, тяжёлые колонны, фасад из серого гранита, имперский орёл над входом.

Но по-настоящему впечатляла не архитектура, а толпа у входа. Журналисты облепили ступени, как чайки — рыбную баржу. Десятки репортёров с диктофонами и микрофонами фотографы с аппаратами наперевес, несколько человек с кинокамерами. Дело Хлебникова и Волкова превратилось в событие национального масштаба.

Штиль первым вышел из машины, огляделся и кивнул — чисто. Я выбрался следом и помогу выбраться сестре. Из второго автомобиля показались родители.

— Господин Фаберже! Комментарий!

— Александр Васильевич, как вы оцениваете шансы обвинения?

— Что вы чувствуете перед заседанием?

Выкрики посыпались со всех сторон. Гвардейцы и Штиль двинулись вперёд, прокладывая путь через толпу.

Данилевский встретил нас у ступеней — элегантный, собранный, с дорогим кожаным портфелем в руках.

— Не комментируйте, — тихо сказал он, пристраиваясь рядом. — После приговора, господа. После приговора.

Мы поднялись по ступеням и вошли в здание. В фойе было не протолкнуться. Адвокаты в чёрных мантиях, чиновники в мундирах, журналисты, зеваки, представители местного купечества в костюмах и московские в добротных сюртуках.

У колонны стоял Денис Ушаков, сегодня — в форме Департамента, при всех регалиях. Увидев нас, он подошёл быстрым шагом.

— Зал переполнен, — сообщил он вместо приветствия. — Половина — журналисты, четверть — представители Гильдии и купечества. Ковалёв здесь, лично.

— А Овчинников? — спросила Лена.

— Да, приехал со старшим сыном. Сидит в третьем ряду.

— Сазиковы, Верховцевы?

— Сазиковы прислали сына — того самого, что сейчас живёт в Париже. Специально прилетел. Верховцевы — вдова и адвокат.

Я окинул фойе взглядом. Целый зоопарк. Все, кого так или иначе задела преступная империя Хлебникова, собрались под одной крышей.

Данилевский провёл нас через контроль — жандармы проверили документы, заглянули в портфель адвоката, пропустили. Массивные двери зала заседаний распахнулись.

Зал был большой, и в него уже набилось человек двести. Высокие окна пропускали зимний свет, люстры под потолком дополняли его электрическим. Скамьи для публики были забиты до последнего места, опоздавшие стояли вдоль стен.

Мы с семьёй заняли особые места в первом ряду — как свидетели и потерпевшие. Мать села рядом, положив руку на отцовское предплечье. Лена — по другую сторону от меня, бледная, но спокойная. Данилевский прошёл дальше, к столу обвинения.

Я огляделся.

Слева — скамья подсудимых за массивной деревянной перегородкой. Там сидел один человек. Сергей Петрович Волков, бывший генерал-губернатор Москвы.

Он постарел лет на десять с момента ареста — осунувшееся лицо, впалые щёки, мешки под глазами. Рядом с ним пустовало место — для Хлебникова.

Рядом со скамьёй подсудимых сидели адвокаты. Двое в чёрных мантиях — защита Волкова. И трое адвокатов семьи Хлебниковых, защищавшие имущество наследников магната.

Напротив них располагалась обвинения. Прокурором был назначен статский советник Корнилов, представительный мужчина с серебряными висками. С ним были двое помощников. Наш Данилевский, представлявший интересы Фаберже, занял место на их стороне.