Что ж, это было ожидаемо. Но всё равно удар окажется тяжёлым. Алла вложила душу в проект, относилась к своей роли со всей ответственностью. Ей будет трудно пережить запрет.

— Немедленно, Александр Васильевич, — добавил граф. — С сегодняшнего дня. Никакой рекламы, фотосессий, трансляций. Никаких совместных появлений на публике.

Графиня одобрительно кивнула.

— Михаил Игнатьевич, мне понятны ваши опасения, — невозмутимо ответил я. — Но разрыв сотрудничества не гарантирует безопасности. Если Хлебников захочет ударить по мне через вашу дочь, он сделает это независимо от наличия или отсутствия деловых отношений.

— Возможно, — согласился граф. — Но это сильно снизит вероятность подставить её под удар. Вы перестанете быть связаны публично. Моя дочь не будет вашим «лицом бренда» и останется просто одной из многих аристократок-блогеров.

Он подошёл ближе и посмотрел мне в глаза.

— Я не прошу вас, господин Фаберже. Я ставлю вас перед фактом. Решение принято и обжалованию не подлежит. Пока Алла не замужем, она под моей ответственностью, и я обязан принять все меры для обеспечения её безопасности.

Я медленно поднялся с кресла.

— Что ж, ваше сиятельство, я уважаю ваше право защищать семью. Надеюсь, Алла Михайловна поймёт, что вы действуете ей во благо.

— Наша дочь ещё слишком молода, чтобы понимать истинную степень опасности, — резко ответила графиня. — Но она умная девушка. Поймёт. Со временем. Её придётся понять.

Я лишь тихо усмехнулся и вышел из кабинета.

Интересно, насколько хорошо графы Самойловы знали собственную дочь?

Отец Аллы молча проводил меня до входной двери, где меня дожидался Штиль. Я ожидал холодного кивка на прощание — стандартная процедура при расставании с нежеланным гостем. Подготовился к тому, что сейчас меня просто вышвырнут за порог с максимальным соблюдением приличий.

Впрочем, я и сам был не прочь поскорее уйти — терпеть оскорбления со стороны матери Аллы я не собирался.

Но у крыльца граф Михаил Игнатьевич остановил меня жестом.

— Господин Фаберже, — произнёс он, и голос прозвучал совершенно иначе, чем в кабинете. Мягче, почти доверительно. — Могу ли я претендовать ещё на минуту вашего внимания.

Я остановился и удивлённо обернулся. Внизу Штиль стоял неподвижно, точно статуя, но я знал, что он видит и слышит всё происходящее. Жестом я попросил телохранителя отойти на несколько шагов, чтобы не подслушивать разговор.

— Чем могу быть полезен вашему сиятельству?

Лучшая защита в общении с аристократами — их же оружие. Безупречная вежливость в любой ситуации, неукоснительное следование этикету. Тогда до них доходит, что нужно разговаривать на равных.

Граф, впрочем, явно не собирался меня атаковать. Он задумчиво смотрел на заснеженный двор, где криминалисты обследовали обломки взорванного фургона. Лицо его было усталым, постаревшим — словно за одну ночь он прожил несколько лет.

— Я действительно боюсь, — сказал он наконец, не отрывая взгляда от обгоревших развалин. — Не просто осторожничаю, Александр Васильевич. Боюсь по-настоящему. За жену, дочь и людей, которые служат моей семье.

Он повернулся ко мне. В глазах читалась искренность, которой не было в кабинете, когда рядом сидела разъярённая супруга.

— К вашей семье, Александр Васильевич, у меня нет никаких претензий, — продолжал граф. — Династия Фаберже внесла огромный вклад в искусство и славу империи. Ваш прапрадед был гением. Ваш отец — выдающийся мастер. Вы сами… — Он помолчал, подбирая слова. — Вы человек незаурядный. Трудолюбивый, честный, целеустремлённый. Я это вижу и ценю.

Неожиданно, особенно после того, что творилось в кабинете пять минут назад.

— Прошу простить мою супругу за резкость, — граф наклонил голову в подобии извинения. — Слово «купчишка» было оскорбительным и недостойным, и я приношу свои извинения. Анастасия Владимировна тоже была очень напугана. Пережитое лишило её самообладания, она сейчас не контролирует эмоции… Надеюсь, вы поймёте и не будете держать зла.

Я молча кивнул. Держать зло на испуганную мать? Глупо. Хотя слово действительно резануло — не по самолюбию, но по чувству справедливости. Моя семья сделала для империи больше, чем весь род Самойловых за всю историю их существования.

— Вы не виноваты в том, что произошло этой ночью, — продолжал граф. — Я прекрасно понимаю это и благодарен, что вы сорвались с места и прислали отряд. Но я — глава семьи. Мой долг — защищать род. И единственный способ, который я вижу… изолировать Аллу от источника опасности.

Он смотрел на меня с тяжёлым сожалением. Что ж, в отличие от супруги, Михаил Игнатьевич хотя бы пытался сгладить углы и нашёл в себе силы оставаться тактичным.

— Обещаю, ваше сиятельство, что привлеку к ответу организаторов нападения, — ответил я. — Всех, кто причастен. У меня достаточно счетов, которые я намерен предъявить и за свою семью, и за вашу.

— Верю, — кивнул граф. — Но прошу вас, Александр Васильевич, не рубите сплеча. Действуйте осторожно. Дело в том, что…

Он сделал паузу, словно раздумывая, стоит ли говорить дальше.

— В чём же дело?

Отец Аллы тяжело вздохнул.

— Я и сам вынужден соблюдать предельную осторожность. Потому что боюсь не только Хлебникова. Я боюсь его покровителей.

Я насторожился.

— Волков тоже задержан, — возразил я.

— Дело не в Волкове… До меня доходили слухи, — граф понизил голос, хотя вокруг никого не было, кроме Штиля внизу. — Связи Хлебникова простираются далеко за пределы нашей империи. Говорят, он сотрудничает с очень влиятельными европейскими семьями. Герцоги Вестминстерские в Англии, князья Лихтенштейн, бароны Ротшильды…

При упоминании Ротшильдов что-то внутри меня напряглось, сжалось в тугой узел — всплыли неприятные воспоминания. Но я не подал вида. Слушал спокойно, будто слышу об этом впервые.

— И другие аристократические дома, — закончил граф. — Подчёркиваю — это только слухи. Но я не хочу обращать на себя их гнев. Не знаю, какие дела связывают их с Хлебниковым. Быть может, торговые или политические или… Я не хочу в это лезть. Советую и вам остеречься, Александр Васильевич.

Я медленно кивнул, усваивая информацию. Ротшильды. Снова они. Совпадение? Вряд ли.

— Благодарю за совет, ваше сиятельство.

— Знаете, что меня напугало больше всего? — Граф отвернулся, снова глядя на догорающие обломки. — Не нападение на мой дом, а покушение на самого Хлебникова.

Я приподнял бровь.

— Должно быть, его покровители заметают следы, — объяснил граф. — Понимаете? Кто-то очень влиятельный решил, что Хлебников стал обузой. Он ведь слишком много знает, слишком много может рассказать под пытками или на суде. И его решили убрать. Но не получилось — он выжил.

Граф повернулся ко мне:

— Главный вопрос, Александр Васильевич, не в том, кто его покровители в Европе. А в том, кто покровительствует ему здесь, в империи. Это ведь далеко не только Волков. Возможно, кто-то значительно выше. Эти люди сделают всё, чтобы скрыть свою связь с Хлебниковым. Абсолютно всё.

Граф был прав, я уже и сам об этом думал. Один Волков вряд ли смог бы прикрыть все дела Хлебникова. А если за Хлебниковым стояли высокопоставленные чиновники империи, покушение вполне могло быть попыткой заставить его замолчать навсегда…

— Я не сдамся, — сказал я твёрдо. — Пойду до конца, ваше сиятельство. Хлебников и его покровители ответят за всё.

Граф внимательно посмотрел на меня. Долго, оценивающе. Потом неожиданно улыбнулся — устало, но с искренним уважением.

— Знаете, Александр Васильевич, мне нравится ваша целеустремлённость. Даже немного завидую. В вашем возрасте я был таким же. Верил, что могу изменить мир к лучшему. Потом жизнь научила осторожности.

Он протянул руку:

— О возобновлении сотрудничества с Аллой мы сможем говорить только после того, как история с Хлебниковым будет полностью завершена. До тех пор моя дочь будет в безопасности — изолирована от общества, под охраной. Надеюсь, вы понимаете.