Она еще не понимает: даже если бы это стоило десять миллиардов, я бы нашел эти деньги. Потому что для меня она бесценна.

— Уверен, он даже не знает о тебе простых вещей, — насмешливо продолжает Баттерси. — Например, твое любимое блюдо.

— Пончики, — отвечаем мы с Рен одновременно.

— Молодцы. — Он скривился. — Репетировали? В суде это не доказательство.

— А вот наш ребенок — будет, — спокойно парирует Рен.

На лице Баттерси на мгновение мелькает замешательство. Рен кусает губу, но уголки ее рта приподнимаются, пока она гладит идеально плоский живот.

— У этого ребенка будут темные волосы и зеленые глаза, — заявляю я. — Я знаю это. Я уверен.

А если нет? Неважно. Я буду оплодотворять свою девочку снова и снова, пока у нас не появится ребенок, похожий на меня, как отражение в зеркале.

— Это не будет иметь значения для сотрудников депортационного центра, — пожимает плечами Баттерси. — Если только вы не заплатите.

И в этот момент мое терпение лопается.

За секунду я оказываюсь на другом конце комнаты и хватаю ублюдка за горло.

Его ноги отрываются от пола.

— Никто не угрожает моей жене, — рычу я. Голос настолько искажен яростью, что я едва его узнаю.

— Сука… — Баттерси тщетно дергается, его лицо краснеет. — Отпусти меня! Вестминстер тебя за это прикончит!

— Я учился в школе вместе с Вестминстером, — спокойно отвечаю я. — Он любит свою жену. И я не понимаю, почему ты решил, что его чувство справедливости помешает мне защитить свою.

Баттерси замирает. Кажется, наконец осознает, в какое дерьмо сам себя загнал.

— Тогда… сто тысяч. Всего.

Я смеюсь ему в лицо. Удивительно, что он все еще думает, будто у него есть хоть капля власти.

— Мы сегодня еще не играли в «Смерть или пончики», миссис Бут, — замечаю я.

Я бы с удовольствием спустил на эту мразь своих людей, позволив им выплеснуть все самые жестокие инстинкты. Но, видимо, я недостаточно часто демонстрировал собственную беспощадность, так что на этот раз решаю справиться сам.

— Похоже, нет, — отвечает Рен, ее голос дрожит.

— Какой вердикт ты вынесешь человеку, который пытался вымогать деньги у беззащитной девушки? И злоупотреблял своей властью?

— А он был вынужден это делать? — спрашивает она.

Моя жена… такая справедливая, такая внимательная к деталям. Я за это ее люблю.

— Нет, — морщусь я. — Денег у него хватает.

— Звучит так, будто пончиков он не заслужил.

— Твой выбор, принцесса? — я уже на пределе самообладания.

Баттерси дергается под странным углом, царапая мою руку, пытаясь заставить меня его отпустить.

— Пончики или…

Я поворачиваюсь к Рен. Ее выражение лица темнеет, подбородок упрямо вздергивается. Я улыбаюсь еще до того, как она произносит слово:

— Смерть.

— Никаких пончиков для тебя.

— Пистолет! — кричит Рен.

Я ощущаю, как он тянется рукой к лодыжке и достает оружие. Но я быстрее. И у меня куда больше причин жить.

Вырываю пистолет из его руки и швыряю прочь. Вторая моя рука ложится ему на висок и резкий рывок ломает ему шею.

Тело Баттерси обмякает и падает на пол. Я разворачиваюсь к Рен и делаю два шага и вдруг замираю.

Ее лицо…

Чистый, абсолютный ужас.

Все кончено. Я разрушил все, показал ей, каким чудовищем являюсь на самом деле.

И вдруг она врезается в меня, обнимая со всей силы. Я на секунду ошеломлен, а потом слышу ее голос.

— Джаспер… О, Джаспер… — она рыдает. — Я так боялась потерять тебя, когда увидела, что он достал оружие. Слава богу, ты в порядке. Я так тебя люблю.

Мои руки сами обвивают ее, заключают в стальные объятия. Но в этом нет нужды — она сама цепляется за меня, не собираясь отпускать. А мое сердце разрастается до невозможности. Нет предела тому, как сильно я люблю свою жену.

Она облегченно плачет. И я вместе с ней выдыхаю — мы оба спасены.

Я держу ее еще крепче. Я мог ее потерять. Бросаю взгляд на оружие, валяющееся на другом конце комнаты. Пластиковый пистолет. Без металла. Вот как он прошел через проверку моих людей.

— Я знаю, мы говорили про шесть месяцев, но, боже, пожалуйста… — начинает она всхлипывая.

— Навсегда, — перебиваю я. — Я же говорил. Ты теперь моя.

Надежда загорается в ее глазах, когда она смотрит на меня снизу вверх:

— Правда?

— Ты всегда была моей. Я люблю тебя каждой клеточкой своего тела, Рен.

— Не просто брак на бумаге? — уточняет она.

— Я был внутри тебя. Я взял тебя. Если ты хотела мой член, цена была полной, безоговорочной собственностью. Навсегда. Никаких полумер. Никакой игры в «как будто».

Я должен был сказать ей это еще вчера. Я не могу жить без этой женщины. Я хочу обладать ею — телом, сердцем, душой.

Она зарывается лицом в мою рубашку, цепляясь за меня. Ее дыхание сбивается, и она выдыхает слова, которых я меньше всего жду:

— Спасибо.

Я вплетаю пальцы в ее волосы и слегка тяну, заставляя поднять голову.

— А не… «ты обещал мне брак по расчету»?

— Нет, — ее улыбка озаряет всё вокруг. — Я всегда тоже тебя хотела.

— Вот как, — роняю я, подхватывая ее за попку и поднимая на руки. Она обвивает мою шею руками, прижимается ко мне всем телом.

— Куда мы идем? — спрашивает она, пока я несу ее к лестнице.

— Обратно в нашу постель. Закончить то, что начали прошлой ночью, — я чувствую ее восторженный смешок. — Сделать тебя беременной.

Джаспер

10 лет спустя

Можно подумать, что с восьмью детьми все перестает быть в новинку. Но нет. Совсем нет.

Я слышу топот маленьких ног — сначала по лестнице, потом по коридору — и невольно улыбаюсь.

Мой кабинет уже давно перестал быть тихой гаванью уюта и уединения. Кожаные книги и перьевые ручки уступили место книжкам-картонкам и коробкам с карандашами. И мне это нравится.

Раньше за то, что меня отвлекали, — убивали. А вот дети…

Рен очень четко объяснила: им всегда — пончики. Никогда — смерть.

— Папаааа, где мои носки?

Я поднимаю взгляд и вижу, как в дверь врывается наша старшая — Джастин.

— В твоем ящике для носков, малышка? — я приподнимаю бровь.

Ее губы вытягиваются в прямую линию.

— Ты такой банальный. Я уже смотрела там.

— Это, вообще-то, хорошее место для поиска носков.

— Я имею в виду мои розовые носки. — Она хмурится, и выглядит даже более очаровательно.

— Иди сюда.

Для такого крошечного существа, да еще и босиком по глубокому ковру, Джастин умудряется издавать невероятно много шума. Это даже мило. Наша младшая дочь, Мари, наоборот — тихая мышка. В этом она вся в Рен.

Джастин недовольно фыркает, пока я отодвигаю кресло и похлопываю по коленям. Но правила она знает: садится ко мне и принимает объятия с видом сердитого барсука, терпящего неизбежное.

Однажды Джастин будет помогать мне управлять мафией Фулхэма. Может, даже возглавит ее. Мне нравится эта мысль. Она у нас бойкая, первенец. Она точно поймет игру «Смерть или пончики».

— Папаааа, — жалобно тянет Джастин, когда я держу ее дольше положенных, по ее мнению, трех секунд.

Я вздыхаю. Есть всего два способа получить нормальные объятия в этом доме — а ни моя жена, ни наш новорожденный сейчас не здесь.

— Ладно, пойдем искать твои носки.

Джастин соскальзывает с моих колен и вылетает из кабинета галопом, как миниатюрный бегемот. Я следую за ней.

С тех пор как у нас появилась семья, мы многое изменили. Например, теперь наш пентхаус занимает этаж, который раньше был только моим офисом. Так дети могут прибегать ко мне в любое время, если я занят обычными делами. Но если я внизу, в приемных комнатах, — туда им вход строго запрещен.

Никакой смерти для малышей. Даже намека на нее. Я не забываю это правило.

Вместо того чтобы копаться в корзине с бельем, я иду в гостиную, откуда доносятся смех и крики. В отличие от Джастин, я умею быть бесшумным. Замираю в дверях.