И когда в моих легких совсем не остается воздуха, Джамиль отпускает меня. Я кашляю, обхватив горло ладонью.

Не плакать, Майя! Не сметь! Пусть он и получает удовольствие от унижения, но я не позволю ему еще и испытать оргазм от выпущенной мной слезы.

– Испугалась, малыш? – посмеивается. У этого психа по всем параметрам хорошее настроение.

Приподняв голову, вижу Камиля. Он неподвижно стоит на своем месте, как типичный бездушный шакал. Сцепляю челюсти, кроша их в пыль, и… всхлипываю. Не от того, что Джамиль только что чуть не придушил меня за ослушание, а потому, что шакал не сказал и слова. Целовал, ласкал, губил, и… молчал.

Хватаюсь за перила, царапаю недлинными ногтями мягкое дерево.

– Не бойся, я убью тебя только в том случае, если ты будешь с другим, – низкий голос, который слышен не только мне.

Быстро бросаю взгляд на варвара. Его лицо остается неподвижным и безэмоциональным. Это ранит больше, чем угроза Аджиева.

Открываю рот, чтобы отпроситься подняться к себе, а Джамиль… целует. Первый раз он касается моих губ так. Тошнота сковывает желудок и толкается наружу гейзером. На языке чужой, неприятный вкус. Сухие губы царапают мои в кровь. Дыхание жжет холодом, и моя щека немеет. Все в груди стынет и замерзает, даже сердце берет долгую, смертельную паузу.

– Мне так надоело быть с тобой правильным, Майя. Благородным. Ждать тебя до свадьбы, когда ты моя от первого взгляда до последнего вдоха. Моя. Красивая.

– Галиб дал слово, – шепчу. Мы стоим, почти обнявшись. Искусственно создавая видимость какой-то тухлой театральной близости.

Смотрю на Камиля в упор, в его смоляные глаза.

– Папа, – усмехается громко. – Иногда он очень хороший. Несовременный. Пошла теперь прочь. Ты наказана!

Толкает неожиданно, и я падаю, больно ударившись спиной о нижнюю ступеньку лестницы.

Варвар остается беспристрастным ко всей развернувшейся перед ним картине. Он… скучливо отворачивается к окну. Ни слова шакал больше из меня не выбьет! И на метр не подойдет! Я воспринимаю происходящее сродни предательству. Камиль трогал меня между ног, языком ласкал мой рот, а теперь безучастно наблюдал, как меня чуть не придушил мой же жених. Мразь!

В комнату вбегаю и падаю на кровать. Рев затыкаю подушкой. Меня трясет от истерики, и я в корне уже не понимаю, что происходит и что делать. Я ждала от шакала защиты, предостерегающего слова, сказанное Джамилю, убивающего взгляда, а не полной отстраненности. Будто я совсем ему не интересна. Бесполезна.

Наутро я обнаруживаю, что моя дверь заперта снаружи. Наказание. Без еды и питья меня держат целые сутки, за которые единственным моим топливом является ярость ко всем, кто меня окружает. Даже к маме, которая так и не смогла защитить свою единственную дочь.

«Скорее всего, завтра останусь дома», — пишу девчонкам в чат. А завтра институт, пары. Единственное место, где я могу забыть, кто я и что меня ждет обычная, нормальная жизнь.

«Плохо себя чувствую, — добавляю. — Температура».

С каждым днем мое вранье крепчает, и я отчетливо понимаю, что мне… плевать. Вся моя жизнь строится на вранье.

Прошло уже два дня моего заточения. Никакой романтики, спасающих принцев и счастливого конца. Я тихо плакала, беззвучно бунтовала, бросала подушки в стену, раздирала руки в кровь. Но не кричала и не звала на помощь. Крик вообще под запретом. Это бессмысленно и унизительно. Уверена, Аджиев ждет моего «падения». И я совсем не буду удивлена, если дверь откроется только в том случае, когда сдамся, признав вину и попросив прощения у шакала.

Подхожу к двери и дергаю ручку в последний раз. Закрыто. Ну надо же!…

«Не нужно было распаренной после массажа выбегать на улицу, – летит ответ от Джекки. – А ты куда-то спешила!»

«Ясно куда. К Джамилю! – три смеющихся смайлика. — Ей предлагали горячий чай. И она отказалась», – быстро строчит Алина, и между подругами завязывается разговор о любви и здоровье.

Отключаюсь. Общаться нет настроения. Я бросаю телефон на прикроватную тумбочку и падаю спиной на кровать.

Несмотря на второй день ничегонеделания, у меня болят все мышцы, и то и дело клонит в сон. Пусть я и заперта в башне в прямом смысле этого слова, я постоянно слышу чьи-то шаги и разговоры, скрип половиц и шорох на чердаке.

Это призраки прошлого. Что было здесь до того, как нас с матерью приняли Аджиевы? Если у Галиба родился сын, то где, в таком случае, госпожа Аджиева? И была ли она? Никогда эта тема не поднималась, никто не интересовался у хозяев вслух. Нельзя. Опасно. А спустя время стало ясно – кто такие Аджиевы, чтобы точно понимать: меньше знаешь – дольше живешь.

По слухам, Аджиевы пришли в этот город около двадцати лет назад и захватили его, как варвары, наполнили своими людьми все сферы и здания. Убивали, грабили, пугали… Но кто-то говорил, что их сослали из Москвы, и сами Аджиевы не были в восторге, поэтому и творили беспредел, продолжающийся по сей день.

Но в глубине истории каждой семьи лежит драма, которая и сделала варваров и шакалов теми, кто они есть. Однако жизнь с ними научила важному – не сочувствовать монстрам.

* * *

Утром я просыпаюсь от заведенного мотора машины Аджиева-младшего. Встав у окна, изучаю Джамиля.

Мне сложно отделить его душу от внешности, потому что первая до невозможности портит второе.

У Джема прямой нос с небольшой, едва заметной горбинкой, широкий лоб и волевой подбородок. Губы тонкие, вечно в злой усмешке или с недовольным изгибом. Кожа бледная, как если бы он боялся солнечных лучей. Глаза черные, смоляные. Будто смотришь в древнюю, опасную пещеру. На дне кишат древние чудовища, от которых нет спасения ни на этом свете, ни на том. И черные волосы. Их словно щедро обмазали сажей.

Джамиль, почувствовав, что я разбираю его по кусочкам, устремляет на меня свои дьявольские глаза. Улыбается так, что дрожат колени, а невидимый человек бьет по задней поверхности ног, вынуждая приклониться.

Когда Аджиев садится и уезжает, через силу делаю вдох. До этой минуты и не дышала вовсе.

Снова подергав за ручку и убедившись, что никто из призраков – или прислужников-шакалов – не открыл ночью замок, иду в ванную и включаю душ на полную мощность.

Вода ошпаривает. Кровь мчится по венам, разнося в себе пламя и заставляя сердце работать на износ. Оно стучит в груди, как скоростной поезд по натертым рельсам. Тук-тук, тук-тук-тук…

Я хочу раствориться в этом моменте. Пропасть. Исчезнуть, как будто меня не существовало. Этой мысли улыбаюсь, заглатывая щедрую порцию летящего в лицо кипятка.

Хорошо-о-о…

Спины касается чей-то взгляд, испаряя капли на моей коже в секунду. В груди вспыхивает испуг, и я глазами кружу по полкам со средствами в поиске защиты. Обернуться страшно. Шаги еще эти над головой, шорохи за стенкой…

Чужой взгляд медленно ползет от шеи к копчику вдоль позвоночника и останавливается на ягодицах. Я чувствую, как призрак их сжимает и низко рычит мне на ухо.

«Хорошая девочка. Моя».

– Ты! – звук моего голоса ударяется о стеклянные двери душевой. Как те еще не разбились и не рассыпались в крошку?

Мы смотрим друг на друга через стекающие бороздки воды и запотевшее стекло. Его угольные глаза заставляют мой поезд под названием сердце сойти с рельсов.

– Камиль… – шевелю одними губами, не выдавая ни звука.

Я голая, и шакал это видит. Его потяжелевший взгляд плывет по моему телу, для которого запотевшие створки душа так себе преграда. Мои инстинкты отшибает напрочь. Другая на моем месте давно бы закричала, прикрылась и начала ругать этого варвара, чтобы убирался отсюда прочь. Я же пытаюсь справиться со своим дыханием и гневно смотрю исподлобья.

Рукой тянусь к смесителю. Опускаю. Капли прекращают резать мою кожу. В ванной воцаряется тишина.