Рочестер держит меня за руку, удерживая от опрометчивых поступков, говорит на ухо:

— Ты сможешь помочь ей только в том случае, если будешь на свободе. Не совершай ошибки Дэба, иначе нам ее не удастся вытащить. И надо обратиться к Арчи.

Наверное, он прав. Но, когда Лару заводят в тюрьму, а меня не пускают, я вижу, как она оглядывается и смотрит на меня. Как на предателя. И взгляд этот ее мне не забыть.

И ее, и Дэба уводят. Я знаю, что Лару поведут в камеру для попаданцев, они самого строгого режима, а Дэба на второй этаж.

Синтия трётся рядом:

— Милый, пойдём, нам пора отдохнуть, пойдем в палатку.

Я не выдерживаю, срываюсь:

— Зачем ты все это сделала? Зачем ты прилетела за мной? Зачем ты вредишь моей истинной?

— Дорогой, — верещит Синтия, — ты забыл, что ты дал согласие на свадьбу? Нас король соединил, и я не виновата, что случилась мобилизация, и Храм Богов закрыли. Перед всеми драконами мы уже супруги, они все были на нашей свадьбе.

— Свадьба не состоялась, Синтия, — говорю я ей, — нас не расписали в храме!

— Это ничего не значит, это же просто формальность! Ты перед королем дал согласие, я твоя невеста и жена перед драконьим обществом! А в условиях военного времени можно обойтись и без записи в храме.

Синтия настолько убеждена в своей правоте, и в своих правах, что я даже не знаю уже, как же от нее отцепиться. Говорю прямо:

— Синтия, между нами все кончено. Я нашёл свою истинную, и я ее не оставлю. А тебе лучше улететь, здесь неспокойно.

— Нет, — почти визжит драконица. — Ты ошибаешься, Маркус! Это не твоя истинная, это похитительница тела твоей истинной! Она убийца твоей жены, она себе присвоила и тело, и душу.

— Она беременна моим сыном, — не выдерживаю я.

— Как, она еще и твоего ребенка присвоила? — визжит на самых высоких нотах Синтия. — Какая злобная попаданка, все забрала, все! О, бедный мой Маркус!

— Я сейчас ей голову откушу, — не выдерживает мой дракон. — Прогони эту ящерицу.

🦎

… Только через какое-то время мне с трудом удалось отделаться от рыжей драконицы. Ей выделили комнату непосредственно в казарме, и она, нисколько не распрощавшись со своими желаниями по отношению ко мне, удалилась отдохнуть.

А я направился к Рочестеру, который как раз отправлял Ларе вещи в камеру. Молодец, Рочестер, он знал, что Ларе было нужно. И опять в который раз подумал, что Лара-Ларика здесь явно пользуется уважением. Вот Рочестер о ней как заботится, вон Дэб на защиту Лары кинулся не раздумывая. А мне надо передать Ларе мою кровь, для нее и ребенка. У нее все всегда должны быть свежая кровь.

Кем бы не оказалась Лара, в ней мой сын!

— Звони Арчибальду, — говорит мне Рочестер, — немедленно!

Просыпаюсь я от тихого хныканья. Рядом со мной кто-то очень отчетливо издает жалобные звуки.

Именно там сидит трое людей-дикобразов, заросших иглами, небольшого роста, один совсем мелкий. И вчера я кричала Рочестеру и тому жестокому генералу, что это дети.

Дети в тюрьме…

Меня встречает новое утро и все та же мрачная тюрьма.

Вчера уборка шла до полуночи. Конвоиры привели несколько заключенных с верхних этажей, считавшихся спокойными, чтобы те убрали воду и мусор после погрома от попытки бунта в тюрьме. С первого этажа никого не выпустили на уборку. Ну да, тут же убийцы в основном. И мы, приравненные к ним.

Приведённые арестанты вынесли также помойные ведра камер до туалетов и моек, промыли все и вернули. Арестантам первого этажа в наказание на несколько суток запретили прогулки, а ведра выносились ими, как правило, после прогулок.

Обратила внимание, что заключенные, несмотря на довольно жесткие запреты и окрики, и даже пару раз кто-то палкой получил по спине, тихо переговаривались между собой, сообщали друг другу последние новости.

Главными новостями, соответственно, были следующие: «дракошам» не дали увести попаданцев, непонятные попаданцы с иглами вместо волос оказались детьми, Голубую Ручку отстояли и она осталась здесь, значит, снова сможет лечить больных.

Я так понимаю, что эти новости с помощью пришедших хорошо разойдутся по всей тюрьме.

Особенно радовались тому, что не дали «дракошам», так величали здесь драконью власть, увести попаданцев на казнь. Все-таки нелюбовь к власти, их арестовавшей и лишившей свободы, во всех тюрьмах существует, и сознание того, что попытка бунта удалась, и смогли добиться своего, сильно грела души заключенных.

Дэба среди пришедших не было, как я ни всматривалась. И новости мне о нем никто не передал. Я так надеюсь, что у него все хорошо по здоровью, ему вчера сильно досталось. Он один дрался с драконами в наземном бою.

Дэб рванулся меня защищать сразу, не раздумывая. А Маркус — нет. И это очень больно ранило. Пусть я никогда не была с ним близка ни физически, ни душевно, но во мне его сын, мой Алекс.

Алекс молчал, тихо шевелился, не говорил, и, похоже, просто не понимал, где же его папа. Радовался только очень крови.

Ночь в тюрьме после вчерашнего бунта прошла относительно спокойно, а вот утром я услышала жалобные звуки. Это младший дикобразик, понимаю я, это Рыжик, это он так плачет.

Вчера их снова затолкали в камеры, каждого в свою. И вот он тихо плачет, напуганный происшествием. Еще бы, он же самый младший из них. Знать бы, сколько ему лет, как здесь оказался, откуда они?

Дежурный конвоир по этажу уже несколько раз подходил к нему, требовал замолчать. Что-то тихо и успокаивающе ему говорили двое других дикобразов, которых я назвала Крепыш и Черныш.

Но Рыжик тихо плакал и плакал. Что-то у него болело, наверное.

Подозвала стучанием миски по решетке конвоира, очень вежливо попросила подвести арестанта ко мне.

— Не положено, — хмуро заявил он мне. — Иномеряне из камер не выходят. А сегодня вообще никто на этаже не выходит, все наказаны за вчерашнее.

— Но он же ребенок, — спорю я. — Ему страшно, он же маленький ещё. И вдруг у него что-то болит?

— Нечего придумывать, здесь невиновных нет. Попаданцы — самые опасные враги государства.

Где-то я уже слышала этот тезис. Все в этом мире именно так и говорят. Прямо заученно. В учебниках драконьих у них это что ли записано? Как «дважды два четыре», так и здесь «Попаданцы — самые опасные враги».

Рыжика ко мне не привели, он плачет, народ в камерах постепенно опять начинает закипать.

— Эй, служивый, — мрачно начинает Черный Буйвол, — как тебя там? Ты долго издеваться над арестантами будешь? Тебе же сказали, что это ребёнок. Веди его к Голубой Ручке.

— Поговори мне еще, что делать! — злиться надзиратель — крепкий дракан, и для острастки бьет пару раз плеткой по решётке камеры Тома.

Но Том начеку, отодвинулся от решетки вовремя и теперь очень жестко материт дежурного. Здесь тоже есть мат, вольтеррский, с перечислением всего, расположенного между ногами у драканов.

Да уж, лучше бы я это не слышала.

В перепалку вступают другие арестанты. Надзиратель очень много слышит о себе нелестного и гнусного, постепенно багровеет, орет и уж точно ничего не собирается делать доброго в отношении Рыжика. Ох, мужики, зря вы его так заводите.

А значит, надо менять тактику. Я начинаю тихо петь нашу колыбельную, что у меня пели дома.

— Что ж, коли нету хлебушка, глянь-ка на сине небушко, ночь за окном морозная, светлое небо звездное, светлое небо зве-е-е-е-здное, — негромко тяну я, на незнакомом всем языке. Музыка, она и есть музыка, она на любом языке всем понятна.

К моменту последнего куплета вся брань давно затихла, заключенные как призадумались, а суровый дракан подошел поближе, тоже слушает. И Рыжик затих, тоже слушает. И мой маленький Алекс.

— Ладно, так и быть, приведу к тебе мелкого, посмотри, что там с ним.

Он с лязганьем открывает дверь камеры и выводит за руку «мелкого». Ставит перед моей решеткой.