Отец с матерью в первый день были в панике. Их сорвали с работы, сообщив неприятное известие. Скорая увезла меня в заводскую медсанчасть, которая располагалась недалеко от предприятия моих родителей. Машиностроительный завод, на котором они работали, был богатым и выстроил рядом с подведомственной больницей профилакторий с поликлиникой. Весь этот комплекс горожане называли просто медсанчастью. Корпуса были новые. В нашем ещё пахло свежей краской. Всё было сделано по высшему советскому разряду. Здесь трудились лучшие специалисты в городе, имелось новейшее оборудование на тот период времени.

Родители "прилетели", когда я был в сознании, поэтому старался при них не стонать. Говорить был не в состоянии, мог только слушать. Врач завел их в палату постоять на пороге и увидеть меня своими глазами.

Мама была вся в слезах, отец — сосредоточен, без эмоций слушал успокаивающие слова доктора. Глаза я открыл через боль, еле дождался, пока уйдут…

Первые пять дней меня посещали родители, поэтому в моей тумбочке, в принесённой спортивной сумке, кроме туалетных принадлежностей и нижнего белья, всегда было что-то из разрешённых продуктов. Затем, когда мое здоровье перестало вызывать опасения, родители сказали, что я "здоровый лоб", и мы увидимся уже дома.

Теплый май звал всех “мичуринцев” на свои участки. Родители третий год вдохновенно занимались "укреплением продовольственной безопасности” нашей семьи на дачном участке. Поэтому, когда реальная угроза моему здоровью миновала, тема со мной ушла на десятый план.

Меня это устраивало, предстоящее общение с родителями меня тяготило, да и боялся я сказать что-нибудь лишнего.

В нашей палате разместилось семь человек, две койки пока пустовали. Самому младшему, если не считать меня, было двадцать два года, старшему — чуть за шестьдесят. Все были работниками завода.

Пациенты подобрались без вредных привычек и причуд.

Больные, когда это было возможно, с удовольствием перебирали в разговорах любые темы — от кулинарии и грядущих Олимпийских игр в Монреале до обсуждения особенностей женской души.

А что ещё делать во время вынужденного простоя? Тем более на дворе весна! Как говорится: “щепка к щепке льнёт”!

Дядя Паша, работающий пенсионер, был фронтовиком. Он дошёл до Кёнигсберга и в марте 1945 года был комиссован по ранению и отправлен в тыл.

Много вопросов к нему было про войну, о которой он не любил особо говорить. Лишь когда разговор заходил о женщинах, он прикрывал глаза и, как объевшийся кот, улыбался в свои белёсые усы.

— Дядя Паша! Ну ты, это… расскажи, как было на фронте с этим делом…?

— С каким таким делом?

— Ну, с женщинами? Многих попробовал, пока Европу освобождали?

— Хм-хм! Ну, малость, было дело!

— Расскажи, кто тебе больше понравился!

— Ну, бабы как бабы! Всё у них одинаково!

— Ну, а всё-таки? Кого вспоминаешь с удовольствием?

— Ну, еслив так, то понравились польки. Ну, как будет правильно, польки или полячки?

Мужики очень удивились, рассчитывая на экзотику. А Польша — не заграница, как и Болгария! Азарт стал угасать в глазах мужской аудитории.

— А чем же они хороши?

Дядя Паша призадумался с улыбкой, вспоминая приятные мгновения из прошлого, и сказал удивительную для всех вещь:

— Они очень приятно пахнут! Очень чистенькие. То есть следят за собой. У них у каждой есть платочек, надушенный духами…

Народ в палате явно ожидал другого, не оценил скупые откровения ветерана, и разговор перескочил на другую тему. Откуда им знать, что из всех заграничных европеек польки, пылкие и чистоплотные, на самом деле вне конкуренции.

Молодой организм восстанавливался, время — лучший лекарь. Уже вставал с постели, начал потихоньку передвигаться по этажу — врачи разрешили. Травматологическое отделение занимало весь 4-й этаж стационара. Через него проходил широкий коридор, по сторонам которого размещались палаты для пациентов и помещения медицинского назначения. Типичная планировка больниц.

Этот коридор упирался в большое окно, подоконник которого я выбрал местом для уединённых раздумий.

Надолго оставаться здесь не получалось: то на процедуры, то в столовую пора, то картёжники зовут играть в "тысячу". После отбоя засыпал моментально — димедрол в порошке давали перед сном.

“Надо бы уже осмыслить всё происшедшее со мной, — размышлял я, подходя в очередной раз к окну. — Я умер, затем попал на “раздачу” — определение посмертной участи души. Испытал Вселенскую Жуть! Морально был готов к чему-то подобному… но к такому ужасу, от которого всё цепенело и тряслось во мне, — нет! Всё в точности, как описывалось в церковной литературе, которую я читал когда-то.

Только словами всех ощущений от пережитого УЖАСА, отдающего ВЕЧНОСТЬЮ, не передать!”

— Бр-р-р! — меня передернуло от жутких воспоминаний.

Пока мои земные дела взвешивали, я испытывал невероятный стыд.

Еще поразило равнодушие моего Ангела-хранителя. Хоть и были за моей спиной достойные поступки, но они не перевесили грехи, которые в основном были связаны с женским полом. Слишком любвеобильный образ жизни я вёл…

Три официальных брака, шестеро детей! В студенческие годы обнаружил у себя ментальные способности в отношении слабого пола. Легко понимал их желания и движения души. Пользовался этим и, конечно, влюблялся в некоторых особ.

Мои чувства были искренними, но ветреными и недолговечными. Равнодушие или даже неприязнь приходили на смену горячему чувству в короткий срок, и я расставался со своей избранницей, стараясь не причинять душевной боли партнёрше.

До сорока лет, после двух расторгнутых браков, вёл фривольный образ жизни, пока не пришла душевная пустота, заставившая меня остепениться.

Это была не депрессия, а осознание того, что такой образ жизни для меня может закончиться быстро и навсегда!

Предчувствие такого исхода заставило переосмыслить свой жизненный уклад. Буквально чудом смог разглядеть рядом с собой достойную девушку и сделать свой выбор — обвенчаться с молодой избранницей.

Четверть века в браке хранил телесную верность. Но натура сластолюбца бунтовала. Привычки, прочно укоренившиеся в мужском сознании, искали возможность реализации на стороне.

Увы! Но плотские желания не покидали меня до последнего. Заглушить эти помыслы в себе у меня не нашлось сил! Результат, как говорится, — налицо!

— Коля! Пойдём на обед, в столовой столы уже накрыли! — Василий, сосед по палате, прервал мои размышления.

Надо сделать паузу, много думать ещё рановато.

В целом, то, что со мной произошло, не имеет рационального объяснения. Драматизировать тут нечего, скорее, это щедрый дар судьбы — снова увидеть лица родителей живыми и полными сил, получить шанс взглянуть на свою жизнь под совершенно иным углом.

Словно я вновь погрузился в реку времени, вернувшись в юность, в те годы, когда я вкусил самостоятельность. Странно, но это не вызывало во мне восторга и желания прожить жизнь заново! Всё это было похоже на ловушку, на клетку, в которой мне предстояло трепыхаться неизвестно какой срок.