— Вика, перестань. Ты плакать удумала? Иди сюда. — Как ребенок, резко встаю и к нему на колени присаживаюсь. Обнимаю. А он меня крепко.

— Я не хочу, чтобы ты злился. Но ты тоже пойми меня... — не дает договорить. Перебил, а я всхлипываю и лишь сильней прижимаюсь.

— Я все понимаю. Правда.

— А почему тогда так реагируешь? Злишься?

— Не знаю. Ревную, наверное.

— Ты с ума сошел? — громко спросила. Слез и след простыл. Пристально заглядываю в его добрые глаза.

— Сошел. Я без ума от тебя. И когда ты...

Договорить не дала, к губам губами прижалась. Мне же не кажется? Он без ума? Это же значит, любит? Он мне в любви признался сейчас? Целую жадно, всю себя в поцелуй вложила. Еще и шею сдавила, чтобы показать, как мне он дорог. Как сильно.

— Не злись на меня, ладно? Мои вопросы никак не относятся к чувствам или к чему ты там ревнуешь. Я же тут, с тобой. Я хочу быть с тобой... — откровенно ему говорю все, что чувствую. Глядя в глаза, собрав всю смелость.

Рома нежно поглаживает меня по спинке. К себе прижимает.

— Хорошо. Не буду. — Подобрел, видно сразу. Расслабился и стал очень нежным. Чувствуется в прикосновениях.

— А доедать будешь?

— Доедать буду.

— Вот и ешь! — в приказном тоне говорю и на свое место возвращаюсь, сажусь напротив. Глаза протираю. Дала слабину. Хватит уже.

Продолжили ужинать...

***

Четыре дня абсолютного наслаждения. Два из них мы просто валялись в постели. И постоянно занимались любовью. Делали перерыв на обед и снова в постель. Пару раз Рома закрывался на балконе и с кем-то бурно беседовал, я не вникала. Работа, наверное. Вот так занятой бизнесмен взял и на два дня выпал из рабочего графика. Мне приятно, а у него дела копятся. Но я не хочу отпускать его на работу. Не хочу сидеть тут взаперти, одна. Не хочу думать, потому что мысли то и дела меня одолевают, когда он не рядом. Я думаю о родителях, о том, как сказать им о спешном разводе. О нас с Ромой. Да о обо всем. Даже сейчас, пока он крепко спит рядом, я напрягаю извилины. Все думаю-думаю и не сплю.

Да, нам хорошо, восхитительно друг с другом. Тут, в этой квартире, где нас никто не видит. Но выйти придется. Сломать барьер, показаться общественности, и тогда наступит конец. Конец спокойной жизни. Волна осуждения, обсуждения и нападок. Боже, я представляю реакцию Лидии Борисовны. Она меня никогда не любила, а теперь и вовсе возненавидит, а может, и проклянет. Скажет, что это я их брак развалила, сыну жизнь сломала и все в этом роде. Да, так и будет. И Рома будет переживать, я знаю. Я же вижу, как он смотрит на меня, как заботится. Не хочу, чтобы ему было больно. Но нам не спрятаться. И нужно просто смириться с неизбежным.

— Чего грустим? — спрашивает за завтраком. В костюме уже, буквально жует на ходу.

— Не хочу, чтобы ты уходил на работу, — говорю и губки дую, грустно мне. Знаю, что через несколько часов мы снова увидимся, но от этого не легче.

— Я тоже не хочу оставлять тебя, но надо. А то жить не на что будет, — шутить пытается, но мне не смешно.

— Знаю, что надо, но все равно не хочу.

— Что делать будешь? — тему меняет, чтобы меня подбодрить.

— Работу искать.

— Работу? — спрашивает и надевает пиджак. Как ему идет костюм. Да ему все идет. И домашние треники тоже. Но в костюме он... Будто всю мужскую брутальность в себя впитал и еще каплю благородства.

— Ну да. Мне надоело сидеть без дела. Я что, зря училась?

— Удивляешь меня. И что? Есть идеи?

— Да. — У меня и правда есть пара идей, и предложения были, но я все тянула.

Можно попробовать возобновить связи, кто знает.

— Поделишься?

— Не-а. Когда найду, тогда скажу.

— Только без смен в ночь. И в женский коллектив желательно, — пошли условия от моего мужчины.

— Да ты тиран, — говорю в шутку.

— Есть такое, может, немного. Ладно, я помчал. Семен уже двадцать минут стоит у подъезда. Постараюсь вернуться быстро. Хорошо?

— Хорошо. Я тебе приготовлю ужин.

— Давай стейк.

— Опять?

— Вкусно просто. Не хочешь?

— Да без проблем. Может, мне поваром пойти в ресторан?

— Нет, эти руки будут готовить только для меня. — Близко ко мне подошел, приобнял и очень нежно поцеловал в губы. А по-другому нельзя, иначе все снова закончится сексом и никакой работы ему не видать.

— Хорошего дня.

— И тебе.

Роман

Впервые мне так трудно было выйти из дома. Ее там оставить и пойти работать. Мозги совсем о работе не думают. Только о ней. О теле ее, улыбке. О том, как ко мне прижимается, как ноги свои холодные об меня греет. Как курить мне не разрешает. Совсем девчонка прогнула меня. И мне же все это так нравится. Аж челюсть сводит вновь от улыбки. Смеюсь, гоняюсь за ней по дому, как пацан. А если догоняю, точнее всегда, то зажимаю Вику. К стене, к столу, к кафелю в ванной, и тогда ей не вырваться из моих рук. Подчиняется. Может быть такой разной. Но даже когда первая лезет дикой кошечкой, в ней сохраняется невинность. Стеснение. Пусть не проходит. Мне в кайф. Не успел на работу приехать, сразу погряз в делах. Переговоры, звонки, встреча одна за другой. Меня три дня всего не было, а дел дохуя накопилось.

— Роман Эдуардович, к вам Константин Романович пришел. Пропустить? — докладывает Лиза по телефону.

— Да. Пусть заходит.

И он заходит. Красавец мой. Решала местный.

— Привет, пап. Я же могу тебя так называть? Или по имени отчеству обращаться? Раз ты мне не отец. — С порога взбесил уже.

— Не дерзи. Садись. Ничего не изменилось, ты мне как был сыном, так и остался. С рожей что? — Нехилый фингал во всю скулу, глаз немного опухший.

— Ну ты сказал решить вопрос с Калининым, вот я и попробовал. А он сказал, если остаток не принесу, то пиздец мне. Ну и вмазал.

— А ты что? Стоял?

— Нет, я лежал, ну... когда врезал он мне.

— Охрана твоя где была?

— Да я один ездил.

— Кость, сын... Скажи мне? Ну вот в кого ты такой? Где-то сильно умный, а где-то дебил-дебилом. Я нахуя тебе охрану оставил? Нахуя от ментов отмазывал?

— Ну я думал, получится.

— Ой, блять. Все, короче. Домой езжай, к мамке. Две недели сидишь и не дергаешься. В доме сидишь. Никуда не выезжаешь. Понял?

— А потом что?

— А потом лечиться, Костик. Лечиться.

— Да я не употребляю, тогда так, срыв был... — Слушать не могу его, прям трясти начинает. Раньше такого не было, а сейчас все клетки раздражены.

— Уточни, дорогой, когда это было? Когда ты, обдолбаный, девушку трахал в отеле за день до свадьбы или когда с женой своей остановку таранил?

— Ну пап...

— Все. Я тебе все сказал. Хочешь безбедную жизнь — лечись. Мне ничего не стоит оставить вас с матерью с голой жопой. Поэтому не для меня старайся, ради мамы, — говорю грубо, конечно, я так никогда не сделаю. Но не понимает он по-другому, так хоть немного бояться станет. Знаю я его отношение к бабкам.

— Я Вике написал. Хочу встретиться. — Меня аж передернуло. В сердце даже кольнуло.

— А она что?

— Не отвечает.

— Ты сам виноват. — Утыкаюсь в бумаги. О чем, о чем, а о Вике я с ним говорить не хочу.

— Я знаю. Просто хотел извиниться. Прощения попросить, — врет. Нагло врет сучонок. Не умеет он прощения просить, да и раскаяние — это не про Костика. У него план новый созрел в голове. Точно.

— Все, вали. Мне некогда с тобой разговаривать. Дел полно.

— А с Калининым что?

— Папа решит вопрос, как и всегда.

— Спасибо.

— Ага.

Костя ушел, а меня знобить так и не перестало. Надо же, как я ее ревную. Я же знаю, что к нему она не вернется. Доки о разводе со дня на день будут готовы. Бумажка, а ей важно. И пусть. Свободная станет. Вернее, моя только.

Набираю Семена.

— Роман Эдуардович.

— Сем, ты чего не предупредил, что сынок мой по городу колесит? Я же сказал не выпускать.