Григорий был опытнее в борьбе. Он пытался зайти за спину, взять на удушающий, но «новая рука» Захара мешала ему. Жесткая кожаная гильза с чашей на конце была как прочный стальной кастет, как щит. Захар умело подставлял ее под удары, отбивая Григорию кулаки.

И вот Захар сумел подмять противника под себя. Он сел верхом на Григория, придавив его бедрами к земле.

— Получай! — взревел он.

Удар левой! Кулак Захара врезался Григорию в скулу. Голова противника мотнулась, брызнула юшка из разбитой губы.

— Это тебе за «калеку»!

Еще удар! На этот раз в нос. Хрустнуло. Григорий взвыл, пытаясь сбросить с себя разъяренного бойца, но Захар держал позицию крепко, как капкан.

Вдруг глаза Григория сузились, превратившись в щелки бешеной крысы. Его правая рука метнулась вниз, к голени, где под штаниной что-то привязанное блеснуло. Холодный, хищный блеск настоящего металла в пыли.

«Нож!» — вспыхнуло у меня в голове. — «Боевой засапожник!»

Я дернулся было вперед, но Захар среагировал быстрее. Острое напряжение замедлило время. Он увидел движение. Увидел лезвие, которое Григорий вытащил подло, нарушая все правила спора.

Бах!

Захар не стал перехватывать руку. Он просто обрушил свою гильзу, жесткую, тяжелую, с металлической чашей на конце, прямо на предплечье Григория, лежащее на земле.

Раздался вопль, полный боли. Рука Григория инстинктивно разжалась, пальцы свело судорогой от удара по нервному узлу. Боевой нож выпал в пыль.

Захар тут же схватил его своей живой левой рукой и, не глядя, по низу, отшвырнул далеко в сторону, к ногам зрителей.

— Ах ты скверный пёс! — прорычал он. — Железом⁈ В учебном бою⁈

Теперь тормоза отказали окончательно. Захар начал бить. Левой рукой, методично, жестоко, вкладывая в каждый удар всю боль, всё унижение последних месяцев.

Удар! Голова Григория бьется о землю.

Удар! Глаза заплывают.

Удар!

Григорий уже не сопротивлялся. Он только мычал, пытаясь прикрывать лицо окровавленными руками. Это было уже не сражение, а просто избиение.

Толпа, непрерывно скандируя с самого начала, в этот момент усилила гул. Кто-то кричал Захару: «Добивай!», кто-то — Григорию: «Вставай, тряпка!».

— Хватит! — я рванул к ним, опередив Остапа, расталкивая вошедших в раж казаков. — Захар! Стой!

Я схватил его за плечи, пытаясь оттащить. Он сопротивлялся, рычал, как зверь, не видя ничего перед собой. Его мышцы были каменными.

— Убьёшь ведь, дурак! Все ставки сгорят! — заорал я ему в ухо. — Победа! Ты победил! Слышишь⁈

Слово «победа» пробилось сквозь красную пелену. Захар замер с занесенным кулаком. Тяжело дыша, он посмотрел вниз, на разбитое в мясо лицо врага. Потом на меня.

Взгляд его постепенно прояснился. Он разжал пальцы, опустил руку и бессильно свалился с Григория в сторону, сидя на коленях и хватая ртом воздух.

Тишина над двором стояла напряжённая. Только хрипы Григория нарушали её.

— Вставай, — холодно сказал я, подходя к поверженному противнику. Бугай уже подтащил ведро воды и выплеснул его на лицо Гришки-дурачка. Тот зафыркал, закашлялся, сплевывая кровь.

— Ты проиграл, — констатировал я громко, чтобы слышали все. — И ты нарушил правила, достав боевое оружие. Это позор, Григорий. Двойной позор.

Поверженный попытался сесть, опираясь на локти. Один глаз у него заплыл полностью, нос свернут набок. Он смотрел на меня с ненавистью, но в этом взгляде был и животный страх. Он был сломлен. Публично. Физически и морально.

— Условия спора помнишь? — спросил я, нависая над ним.

Он молчал, только хрипел.

— На колени, — тихо, но властно сказал Захар, поднимаясь на ноги. Он шатался, но стоял прямо. — Ты обещал. На колени.

Толпа загудела: «Давай! Слово казацкое! На колени!».

Григорий, трясясь, кое-как перевернулся и, скрипя зубами от боли и унижения, встал на колени перед Захаром.

— Я… — слова давались ему с трудом, сквозь разбитые губы, потеряв пару зубов. — Я… был неправ. Ты… не калека.

— Громче! — рявкнул кто-то из толпы.

— Ты не калека! — выкрикнул Григорий, и голос его сорвался на петушиный визг. — Забирай… забирай всё… барахло моё… подавись…

Он повалился лицом в пыль, не в силах держать спину.

Взрыв аплодисментов и криков, казалось, сотряс частокол. Ко мне подбегали, хлопали по плечу. Остап, широко улыбаясь, тряс мою руку.

— Ну, Сёма! Ну, воевода! Сказал — сделал! Ай да Захарка, ай да чёрт!

Белла послала мне воздушный поцелуй, и я увидел в ее глазах искреннее восхищение. Это была не просто победа в драке. Это был триумф менеджмента и правильной мотивации. Я взял списанный актив и превратил его в чемпиона.

— Всё, цирк окончен! — гаркнул я, когда первые эмоции поутихли. — Расходись! Обед не ждет! А ты, Остап, проследи, чтобы долю Гришкину переписали в общий котел. До копейки.

Люди начали расходиться, возбужденно обсуждая бой. Захара увели «лысые», подхватив под руки как национального героя. Григория уволокли понуро его прихвостни.

Я остался один посреди пустого двора, чувствуя, как отступает боевой жар, уступая место приятной, но тянущей усталости. Хотелось упасть где-нибудь в тени и просто лежать.

— Десятник! — окликнул меня тонкий голос.

Ко мне подбежал парнишка-посыльный, вихрастый, с конопушками на носу.

— Чего тебе?

— Батя-сотник к себе кличет. Срочно.

Сердце екнуло. Неужели всё же получу втык за самодеятельность? Или новости о татарах?

Я привел себя в порядок, стряхнул пыль с одежды, умылся у колодца и направился к избе Тихона Петровича.

Внутри было тихо и прохладно. Сотник сидел за столом, нарезая ржаной каравай. Перед ним стоял горшок с дымящейся кашей и крынка молока.

— Садись, — кивнул он на лавку напротив. — Обедать будем.

Я сел, стараясь держаться уверенно, хотя внутри кошки скребли.

Тихон Петрович пододвинул ко мне миску.

— Ешь. Заслужил.

Мы ели в молчании несколько минут. Я ждал разноса. Но его не последовало.

Сотник отложил ложку, вытер усы и посмотрел на меня своим пронзительным, выцветшим взглядом.

— Видел я, — сказал он просто. — Через окно видел.

Я напрягся.

— Самосуд это, батя? — спросил я прямо. — Наказывать будешь?

Тихон Петрович усмехнулся в бороду.

— Самосуд… Нет, Семён. Это называется «наведение порядка в остроге». Давно надо было этому поганцу рога обломать. Да всё рука не поднималась — вроде свой, бывалый, хоть и порченый головой. Негоже командиру в дрязги влезать, авторитет марать, одну сторону принимать.

Он вздохнул, глядя на свои руки.

— А ты… ты сделал это чисто. Руками другого. И повод дал законный — спор, слово чести. И Захара, считай, с того света вытащил, человеком сделал. Умно.

Сотник перегнулся через стол и хлопнул меня по плечу рукой.

— Я закрыл глаза, когда они сцепились. Думал: справятся, Захар и ты — молодцы, проиграют — значит, судьба. Вы справились. Уважаю. Ты настоящим военачальником растёшь. Не тем, кто шашкой машет, а тем, кто головой думает и людьми управляет.

— Спасибо, Тихон Петрович, — выдохнул я с облегчением.

— Ешь давай, — буркнул он, снова берясь за ложку. — Каша стынет. А Гришка… пусть пока полежит, подумает. Если дурь не вышла — выгоним к чертям собачьим. Мне в сотне гниль не нужна.

Я ел кашу, и она казалась мне самой вкусной едой на свете. Я получил не просто одобрение. Я получил карт-бланш. И это стоило всех нервов.

Эйфория победы — коварная штука. Она как шампанское на голодный желудок: сначала бьёт в голову, заставляя поверить, что ты король мира, а потом наступает муторное похмелье реальности. В управлении проектами это называется «головокружение от успехов» — стадия, когда теряется бдительность и пропускаются первые признаки возможной проблемы.

Вечер опускался на острог мягким, сизым одеялом. Казаки, довольные зрелищем и выигранными ставками, разбрелись по куреням и кострам. Где-то бренчала балалайка, слышался пьяный смех. Я же, завершив обход и проверив караулы (привычка контролировать периметр уже въелась в подкорку), направлялся к конюшне. Гнедого следовало проведать, да и просто хотелось тишины. Запах сена и лошадей успокаивал лучше любого антидепрессанта.