Но, во всяком случае, боли её беспокоить уже никогда не будут.

Из кабины несколько раз донёсся чей-то голос, но в салоне самолёта было настолько шумно, что разобрать слова я не смогла. И на всякий случай поспешила внутрь, опасаясь, что наш угонщик может что-либо сотворить.

Дежурное освещение на боковых панелях и потолке вполне позволило разглядеть все объекты, находящиеся внутри.

Слева, пристегнутый к сиденью и склонив голову на грудь, сидел штурман. Кажется, эту профессию в 80-х упразднили или чуть позже. А вот пока такой человек летал, хотя мне помочь он не мог ничем в силу своего состояния.

Справа вполне себе бодрячком сидел самый юный из отряда, которого второй пилот по какой-то причине не опасался. Смотрел на меня расширенными глазами, хотя, вероятнее всего, они у него такими сделались ещё до моего появления.

Командир, также склонив голову на грудь, не подавал признаков жизни, а второй пилот, опустив ноги вниз, которые до этого лежали на небольшой подставке, высунулся из-за спинки, и мы уперлись друг в друга глазами. Я сделала шаг вперёд и влево, останавливаясь за стулом, который разделял пилотов, и держа угонщика под прицелом.

Что-либо сделать из своего положения он бы не успел, а промахнуться с расстояния в один метр у меня бы не получилось. И мы оба это понимали. Однако на его лице эмоции сменяли друг друга с такой скоростью, что отгадать, о чём он думает, я была совершенно не в состоянии. Разве что одно должно было точно зависнуть у него в голове: «Кто я такая и откуда взялась?» Вот только мой возраст разрушал все его мысли.

— Ты кто? — наконец он всё же решил поинтересоваться.

— Пассажир, — я растянула губы в улыбке, — и мне любопытно знать, куда мы летим. Что-то вариант со Стокгольмом мне почему-то кажется сомнительным. Что ты задумал? А то мне в Москву нужно, а тут ты со своёй воронкой.

Он тоже улыбнулся, но как-то насмешливо. Вероятно, за свою жизнь совершенно не волновался, ведь даже безопасник сдался.

— А какая тебе разница? — выговорил он, щурясь. — Здесь я командую, и ты вместе со всеми на меня молиться должна. — Он задумался на мгновение и переспросил: — И о какой воронке ты сейчас сказала?

Я кинула взгляд на множественное количество приборов и датчиков, выцепив только одно: работал автопилот, и пока он не отключён, мы были в какой-то безопасности.

То, что для меня приборы были в основной своей массе абсолютно непонятны, он тоже понял и заржал, слегка истерически. Но его глаза при этом беспокойно забегали в разные стороны, и я приняла самое безумное решение в своей жизни и в то же время единственно правильное.

— Я не люблю молиться, — сказала и сама удивилась твердости своего голоса. — В церковь не хожу и вообще я комсомолка. А комсомольцы в загробную жизнь не верят, — и плавно потянула спусковой крючок.

Его голова дёрнулась и театрально легла на правое плечо.

Опять гарь и вонь от сгоревшего пороха. Выстрел, оказался гораздо громче, чем в тамбуре стюардесс. Там был просто хлопок, здесь даже в ушах бухнуло.

Я поморщила носик от неприятного запаха и, опустив ствол пистолета вниз, потянула флажок предохранителя. Курок автоматически сорвался, но замер, не достигнув ударника. Всё было кончено. И я понадеялась, что больше ни в кого стрелять не придётся.

Бортинженер вскочил с места и, перегнувшись через кресло, глянул на пилота. Разглядев небольшую ранку на голове, из которой сочилась кровь, он расширив глаза ещё больше, закричал:

— Что ты наделала⁈ Ты его убила! Кто теперь посадит самолёт⁈ Мы же разобьёмся!

— Рот закрой и сядь на место, если не хочешь, чтобы я и тебя пристрелила, — пригрозила я, приставив пистолет к его голове. — Выстрелить он не мог, но пацан ведь этого не знал.

Он брякнулся на своё сиденье и, закрывшись руками, тихо прошептал:

— Пожалуйста, не надо, у меня мама.

Надо же, ещё один с мамой нашёлся.

— Сиди и не дёргайся. Откроешь рот, когда скажу. Понял?

Он закивал.

— Вот и отлично.

Я полезла в карман к бывшему угонщику и, выудив ключ от наручников, хотела их дать парню, но увидела в проёме двери белое, как полотно, лицо бортпроводницы.

Я их до сих пор особо не разглядывала, повиснув на своей волне, и только сейчас разглядела дамочку. Блондинка, хорошо за тридцать. Шапочку свою где-то потеряла, и короткие волосы были растрепаны. Вероятно, хотела шагнуть внутрь, но, заметив в руке пистолет и то, как борт-инженер прикрылся руками от меня, встала как вкопанная.

— Как зовут? — поинтересовалась я.

— Я Жанна, старший бортпроводник.

В голове сразу напелась песенка из далёкого детства: «Стюардесса по имени Жанна, обожаема ты и желанна».

И, в принципе, привести голову в порядок и милое личико получилось бы. Вполне себе желанное. А короткая стрижка ей совсем не шла. На полгодика забыть про парикмахера, чтобы волосы до плеч отрасли и вот тогда в самый раз.

— Ты вот что, Жанна, отстегни мента и скажи ему, пусть сюда подойдёт в темпе вальса.

Я бросила ей ключ, но она осталась стоять истуканом, и он свалился к её ногам.

— Быстро, Жанна, очень быстро! — прикрикнула я на неё, и женщина, очнувшись, присела, подняла ключ и побежала в салон. А в зоне сервировочного блока появилось озабоченное лицо Натальи Валерьевны. А за ней маячила фигура Екатерины Тихоновны.

Припёрлись обе, и теперь на пару разглядывали Лёлю. Нашли, что рассматривать. Ясно ведь, несчастный случай. Правда, с пилотом несчастный случай будет трудно объяснить потом, когда приземлимся. Если, конечно, подобное произойдёт в этой жизни.

— Ева⁈ — голос Натальи Валерьевны проскрежетал, словно железом по стеклу. Наверное, именно этот звук не любил Высоцкий: не когда на самом деле проводят железом по стеклу, а вот как сейчас — противный, мерзкий женский голос.

Она прошла в кабину, оглядываясь по сторонам, увидела пилота с дырочкой и машинально прикрыла рот левой рукой. И, вероятнее всего, в голове у неё ко мне появилось множество вопросов.

— Ева⁈ — она отняла руку и уставилась на меня. — Ева, ты что здесь натворила? Это ты стреляла в него?

Захотелось сказать, что сам застрелился, хотя я и пыталась этому помешать, но, глядя в ошарашенные глаза Натальи Валерьевны, честно призналась:

— Самозащита. Мне показалось, что он на меня хотел напасть. Вот я с испугу и нажала на спусковой крючок.

Екатерина Тихоновна остановилась рядом и, оценив обстановку, тихо прошептала:

— Наталья Валерьевна, что теперь будет? Кто посадит самолёт?

Правильный вопрос, а то: «Это ты его убила?» Какая теперь-то разница? Обратно всё равно не отмотать.

Ответить ей никто не успел. В кабину протиснулся безопасник, сдвинул борт-инженера в сторону и, перегнувшись через спинку кресла, стал искать на шее пилота пульс. Совсем не здоровый. Слева на лбу — характерное отверстие. Дураку ясно, что с пулей в голове долго не живут, а вернее, совсем не живут, хотя читала про пару случаев во время Великой Отечественной. Но это точно был не наш случай.

— Ты что, его пристрелила?

Ещё один озабоченный. Или, будучи ментом, решил сразу провести расследование? Так он не Эркюль, и мы не в заснеженном поезде. Пока будет разбираться, можем носом клюнуть.

Но тон его голоса не предвещал ничего хорошего, хотя до меня добраться ему было сложно. Требовалось сначала сдвинуть с места двух дамочек.

Я проигнорировала его слова и обратилась к психологу:

— Наталья Валерьевна, пока у него мозги с катушек не съехали, предъявите ему своё удостоверение и прикажите подчиняться мне. И, пожалуйста, сделайте это быстрее, потому как время работает против нас.

— Тебе!!! — их голоса слились в один гул.

— Ага, — я попыталась сделать обворожительную улыбку, но, вероятнее всего, вышла гримаса, ничего общего с обворожительностью не имевшая. Подумала несколько секунд и, учитывая, что они молча буравили меня своими зенками, добавила: — Если у вас есть план «Б», готова вас внимательно выслушать. Но прежде чем мы соберём консилиум, я бы предложила вытащить лётчиков. Автопилот бывает ломается, и пока места заняты телами, мы ничего не успеем сделать.