— Вряд ли в полчаса уложусь, — возразил Владимир Сергеевич, — я распорядился слить топливо, и только дозаправка займёт…

— Не займёт, — перебил его Слуцкий, — не слили, исключительно по халатности. Накажешь, но потом, а сейчас только спасибо сказать. Давай, Сергеевич, не задерживаю и жду от тебя доклада.

— Андропов уже в курсе и с минуты на минуту потребует результатов, — продолжил генерал, когда дверь за лётчиком-испытателем закрылась. — Игорь Васильевич, нужно наладить постоянное слежение по курсу и высоте и мгновенно докладывать о любых изменениях. Ну и совершенно не нужное в данный момент. Аркадий Николаевич, список пассажиров и выяснить, может, кто-то показался подозрительным в аэропорту. Все данные по лётчику — в кратчайшие сроки на стол. Мама, папа, бабушка, дедушка. Всё. Я должен знать причину его поступка до того, как меня об этом спросят. Сами знаете, после Беленко какая чистка была. Год не прошёл. И вызывайте борт. Если он действительно собрался в Стокгольм, ему с нами просто необходимо поговорить. Нужно ведь согласовать коридор, а то шведы примут его перелёт как нападение извне на их суверенитет.

Воспользовавшись тем, что обе дамочки отпустили меня, я резко поднялась и развернулась. Тот, кто проектировал расстояние между сиденьями, разумеется, такой манёвр не предусматривал, поэтому хочешь не хочешь, а пришлось упереться в своё кресло одной рукой, чем Наталья Валерьевна и попыталась воспользоваться.

— Ева, сядь немедленно, — прошептала она и протянула руку вперёд.

Я ловко увернулась и, схватив её за запястье, в ответ злобно прошипела:

— Оставьте меня в покое.

Оттолкнув её руку, я вынуждена была задрать вверх левую ногу, чтобы перешагнуть через колени Екатерины Тихоновны. Хорошо хоть она не попыталась меня остановить. Только удивлённо посмотрела, как я перетаскиваю в проход вторую ногу.

— Эй, ты куда? — раздался глуховатый голос, в котором я сразу узнала сообщницу угонщика.

— Куда — куда, — буркнула я в ответ, — на Кудыкину гору. Ещё минуту просижу на месте, и придётся использовать помпу, чтобы выкачать из салона лишнюю жидкость.

Оказавшись полностью в проходе, я развернулась и зашагала к передней части самолёта.

— Что ты сказала? — спросила Лёля, поднимаясь с сиденья бортпроводников и помахивая пистолетом в правой руке.

Стало совершенно неуютно, когда я увидела, что курок пистолета в крайнем заднем положении, а ствол смотрит в салон. Между мной и подружкой лётчика было метров десять, а в проходе стояли и стюардессы, и безопасник, загораживая меня, но даже сложно было представить, какая паника могла начаться, если бы эта дура внезапно случайно нажала спусковой крючок.

— Я говорю, — сказала я, протискиваясь мимо бортпроводниц, которые смотрели на меня как на ненормальную, — что эти две старые кошелки, — я неопределённо указала рукой себе за спину, — меня в аэропорту не пускали в туалет, а теперь здесь чёрт знает что творится, а у меня мочевой не резиновый. До Стокгольма не дотянет. Да и вообще, Лёля, — я наконец продралась сквозь строй женщин, обошла мента и остановилась в четырёх шагах от направленного на меня дула, — если ты не организуешь живую очередь в это заведение, — я кивнула на двери кабинки, — тут скоро будет не продохнуть, как в туалете на Казанском вокзале. Ты бы Игоря спросила, что с нами делать. А пока будешь выяснять, можно я туда проскользну? — и я ещё раз кивнула в сторону кабинки.

Подумала, что мой возраст её не должен особо обеспокоить. Ну захотела девочка по нужде, и что с того? Сама должна догадаться, что желающих наверняка пруд пруди, только ерзают молча на своих местах, пока не припёрло окончательно.

Вот только бледная кожа женщины, её глаза, а особенно зрачки, которые я смогла только сейчас рассмотреть, мне не понравились. И гримаса боли на лице. В СССР были наркоманы? А почему нет? В армии чефирили, мазали обувной крем на хлеб — были умельцы! — и травку выращивали, и в домашних условиях готовили разную отраву, от которой коньки отбрасывали. Вот только, вероятнее всего, эта дамочка не относилась к их категории. Каким бы психом ни был пилот, но он бы не оставил в руках у наркоманки боевой пистолет, да ещё и со взведённым курком. А значит, можно предположить только один вариант: она чем-то больна, отсюда и бледный цвет кожи, и резко отточенные черты лица. Возможно, принимает сильные обезболивающие, которые на фоне стресса, а она точно находилась на нервах несколько часов, зная, что произойдёт в самолёте, не очень-то и помогают.

Во всяком случае, решила, что какой бы отмороженной она ни была, стрелять не будет, и аккуратно, бочком, на всякий случай контролируя её движения, приблизилась к дверце туалета.

Палец женщины лежал вдоль спусковой скобы, вероятнее всего, для своего успокоения, и я надеялась, что реакция у неё не такая быстрая, как у меня, хотя и не было понятно, зачем угонщик вообще дал ей оружие. Чего опасался?

Я сделала улыбку и негромко сказала: «Спасибо», после чего проскользнула в уборную.

Будет у меня потом время посетить сие заведение или нет, было неизвестно, поэтому на всякий случай посидела на унитазе, пиная себя за то, что забыла закинуть пару салфеток в карман. Постояла перед закрытой дверью, прикидывая свои действия, и потянула ручку на себя.

Лёля перевела взгляд на меня, вероятно, думая, что я двинусь в обратном направлении, но я не собиралась покидать тамбур бортпроводников. Повернулась боком к женщине и, присев на корточки, стала распахивать дверцы буфета.

— Что ты ищешь? — поинтересовалась Лёля, но не злобно, а скорее заинтересованно.

— Коньяк, водку, — проговорила я громко, так, чтобы меня расслышали не только стюардессы, но и пассажиры.

— Водку? — она вычленила самое главное.

Всё правильно. Если обезболивающих нет, то нажраться и забыться — самое то.

Она сделала шаг к буфету, сокращая между нами расстояние, и я резко выпрямилась, выбрасывая локоть ей в солнечное сплетение. В идеале должно было получиться. Увы, рассчитать абсолютно всё и предусмотреть все нюансы невозможно.

Лёля не просто шагнула вперёд, но и наклонилась вниз, заглядывая в открытые дверцы шкафчика. Причём сделала это быстро и одновременно со мной. Поэтому мой удар не просто усилился в разы, но и пришёлся женщине в левую сторону лица. Даже мыслей не было сделать такое. Прямое попадание в височно-челюстной сустав. Это не стокилограммовому мужику заехать моей комплекцией.

Лёлю отбросило в противоположную сторону с такой силой, что она пробила головой дверцу шкафчика. Правая рука откинулась назад, пистолет врезался в стойку буфета, и раздался выстрел. А женщина повалилась на пол, переворачивая тележку, на которой стояло пару бутылок с прозрачной жидкостью.

Мгновенно потянуло гарью, и запах сгоревшего пороха ударил в нос. В салоне громко закричали.

Я же, зациклившись исключительно на оружии, бросилась к пистолету, который, выскользнув из руки женщины, намеревался упасть на пол. Ухватила его за рукоятку и оглянулась, разыскивая глазами место, куда угодила пуля. И сразу обнаружила непредусмотренное отверстие на туалетной дверце. Хоть не в салон, и значит, никто не пострадал. Машинально бросила взгляд на пассажиров, которые с ужасом смотрели на меня, и оглянулась на Лёлю.

— А в самолёте нет спиртных напитков. — испуганно произнесла ближайшая стюардесса. — Это запрещено по инструкции. Иногда кто-то из экипажа перевозит, но сегодня ни у кого нет.

Создалось впечатление, что она подумала, будто я из-за водки размазала дамочку по стенке и теперь волновалась за свою челюсть. Монстра во мне увидела.

— Да мне и не нужно спиртное, — успокаивающе сказала я. — Это я так, к слову. Расслабься, всё в порядке.

Дверь всё ж таки была. Но мало того, что оказалась распахнутой настежь, так ещё и прижата к переборке пластиковым ящиком с бутылками. Голова женщины и лежала на этом ящике. Глаза были открыты и смотрели на меня, но только, увы, взгляд у них был безжизненным. Но после такого удара она и не могла остаться живой, разве каким-то чудом. Как любил поговаривать Джо Нантвич, жокей-неудачник: «Злостный случай».