Генерал-майор подумал, что оба полковника не имели допуска к Бехтеревой, и хотел уже было выдохнуть свободно, но в этот момент заговорил Черкасов:

— Я должен немедленно доложить об этом генерал-майору Кеворкову. Если Колыванова сопровождает Бурундуковую, значит, то, что мы услышали, имеет место быть.

— Я сам доложу лично Андропову, — процедил сквозь зубы Большаков, в который раз пожалев, что оставил обоих полковников в помещении и дал им услышать этот разговор. Если об этом узнает Кеворков, уже через полчаса на аэродроме будет не протолкнуться от Седьмого управления. А это ещё и особый отдел, и чем они занимались на самом деле, Большаков не знал. Однажды он заинтересовался, причём совсем слегка, и тут же получил хороший щелчок по носу. А сейчас его и вовсе могли спихнуть в сторону.

Кофе в этот раз принесла та самая молоденькая девочка с заплаканными глазами. Вероятно, личико пополоскала, даже волосы намочила, но выражение не изменилось.

— Тебя как зовут? — спросила я, когда Наталья Валерьевна забрала у неё чашку.

— Маша, — пискнула она голоском тоньше Люсиного.

— Ты Маша, вот что, — я, обнаружив, что чашка, из которой пила кофе, перед этим занимала подстаканник, поменяла полную на пустую. — Ты в салон не выходи вообще. У тебя лицо выглядит чересчур перепуганным, а пассажиров расстраивать не нужно. Мало ли что они подумают, глядя на тебя. Всем не объяснишь, что тебя то ли парень бросил, то ли корова сдохла. Понятно?

— Какой парень? — удивлённо переспросила Маша. — У меня нет парня.

— Ну, конечно, нет, — согласилась я, — если он тебя бросил.

— Но я вообще не встречаюсь ни с кем, — замотала головой девчонка.

— Хорошо, — я улыбнулась. — А лет тебе сколько?

— Двадцать один.

Не стала ей объяснять, что отсутствие возлюбленного говорит только о том, что она, при вполне смазливом личике, полная дура. Опомнится лет в тридцать, что имеет несколько тысяч неудовлетворённых часов, и никто их уже не вернёт, тем более опыт сексуальный. Будет лежать, уже взрослой женщиной, и лесом пахнуть. И кому будет нужна? А спустя лет пятьдесят ещё доказывать начнёт, что в СССР секса не было.

— В общем, не высовывайся, — я отдала пустую чашку Наталье Валерьевне и, взяв полную, отхлебнула.

И, наверное, стоило прекратить пить это нечто, разбавленное водой, а то так и привыкнуть можно. Сделала ещё один глоток и почти одновременно с Виталиком воскликнула:

— Трасса.

Он, правда, сообщил, что добрались до маршрута, но это было не важно. Появилась на табло линия, которой стоило придерживаться, чтобы добраться до пункта назначения.

Почти залпом допила горячий напиток, обжигая и губы, и рот, и, отставив чашку, сплюнула на руки, растирая их друг об друга.

Взяться за штурвал не успела. В наушниках что-то забулькало, и пришлось их натянуть на уши.

— 6715. Держите курс 90 до особого распоряжения.

Голос был незнакомым. Старческий, скрипучий. Причём он сказал фразу, и в наушниках наступила тишина. Ну, как будто смерть его на пару минут выпустила последний вдох сделать, а он ещё и со мной решил поговорить. Что-то недосказал и умер. Как в наказание.

На всякий случай решила уточнить. А вдруг мимо какой-то шутник опять пролетел и решил пранк устроить? Был ведь один прецедент. Ну и заодно выяснить — умер старикашка или на этот раз повезло. Да и пора было связываться с заместителем руководителя полётов. На навигаторе появилось число — 322. А оно обозначало расстояние до конечного пункта. Грубо говоря — полчаса, и мы дома. И с какой радости должны продолжать путь по прямой? Если у них какие планы, могли бы и раньше озаботиться, чтобы я не обжигалась горячим кофе, а пила его спокойно. Хотя, какой к чёрту спокойно! Кто вообще составлял маршрут для самолётов? Всегда считала, что они летают по кратчайшему расстоянию между двумя точками, а тут чуть ли не через сантиметр поворот. Зачем извилистая дорога в воздухе? Или и в небе её строили криволапые дорожники, как из юморески Задорнова? На автопилоте нормально: включил его, и он сам чапает потихоньку, а ручками пару часов поправлять движение? Отвалятся.

Попыталась мысленно воспроизвести карту в голове, разыскивая подходящий аэродром. Из самых крупных: Липецк и Тамбов, но там мы точно не смогли бы приземлиться. Разве что военный аэродром где-то имелся, не в поле же нас сажать собирались.

Пока размышляла, кружочек проскочил линию на приборе. Снова его разыскивать потом?

— Ау, — проговорила я в микрофон, — КДП 1, и кто это у вас с таким голоском нарисовался, как у Железного Маршала Хобокена?

А в ответ — тишина. Словно и впрямь умер.

Выждала секунд тридцать и сообщила:

— КДП 1. Это 6715. Куда вы там запропастились? Разговаривать будем?

Ответа не дождалась.

— Короче, слушай сюда, и мне пофиг: не хочешь отвечать — дыши в тряпочку. Мы трассу пересекаем Симферополь — Москва, и, судя по указателям на дороге, нам налево. Так что я делаю плавный поворот и сажусь на маршрут.

Подождала секунд двадцать и потянула руки к штурвалу.

Генерал-майор проводил жёстким взглядом полковника Черкасова, и когда за ним закрылась дверь, переспросил Звягинцева:

— Что вы сказали по поводу десяти минут?

— Самолёт сейчас пересечёт маршрут, и чтобы они не вернулись на него, нужно передать, чтобы двигались прежним курсом. Разрешите сообщить?

Большаков нахмурил брови, продолжая смотреть на закрытую дверь, потом отмахнулся.

— Сам сообщу. Заодно узнаю, кто за штурвалом и что она вообще соображает в посадке.

Он надел наушники, прикинул в голове текст и, щёлкнув тумблером, сказал:

— 6715. Держите курс 90 до особого распоряжения.

Снял наушники и отключился, разглядывая карту под стеклом. Оглянулся на планшетиста, нашёл точку на карте и хотел снова щёлкнуть тумблером, чтобы узнать, поняли ли его, так как ответа не последовало. Но в динамике раздался уже знакомый голосок:

«Ау, КДП 1! И кто это у вас с таким голоском нарисовался, как у Железного Маршала Хобокена?»

Большаков оглянулся на Звягинцева, который хоть и попытался стереть с лица ухмылочку, но до конца сделать этого не смог.

— Хм, и кто такой Железный Маршал Хобокен?

Полковник пожал плечами и на всякий случай озвучил:

— Не могу знать, товарищ генерал-майор.

— А что тогда ухмыляешься?

— Никак нет, — открестился от обвинения Звягинцев, — попытался вспомнить, но нет, ни разу не слышал.

«КДП 1. Это 6715. Куда вы там запропастились? — снова заговорил голос в динамике. — Короче, слушай сюда. И мне пофиг, не хочешь отвечать — дыши в тряпочку. Мы трассу пересекаем Симферополь — Москва, и, судя по указателям на дороге, нам налево. Так что я делаю плавный поворот и сажусь на маршрут».

— Твою мать, — выругался генерал-майор, — где она там указатели видит? — Нахлобучил наушники и грозным голосом произнёс: — 6715, я вам приказываю следовать курсом 90.

О! Объявился старикашка, да ещё и раскомандовался. Генерал, что ли, на пенсии? Но порадовалась за него. Живой, а то уже о плохом подумала. Но всё ж таки руки от штурвала убрала, решив прояснить обстановку.

Сдвинула правый наушник за ухо и спросила:

— Виталик, сколько топлива?

— Да вот же, — он указал рукой на стену с датчиками, — восемь тонн.

То есть ещё часик можем кувыркаться в воздухе. А оно мне надо? Вроде пока отпустило, а как голова снова начнёт кружиться? Да и в глаза хоть спички вставляй, чтобы не хлопали ресничками. Через полчаса уже можно будет хлебнуть коньяку и завалиться в постель. Если, конечно, в Москве в 77-м году работали ликёроводочные магазины по ночам. И никакая Наталья Валерьевна не остановит. И Екатерина Тихоновна тем более. Кто их спрашивать будет? Сами на радостях в зюзю нашлиманятся.

— Ну и кто ты такой? — поинтересовалась у микрофона. — Что-то мне твой прокуренный голос ни о чём не говорит. Где руководитель полётов или его зам?