Потихоньку играла с педалями, по ветру проклиная себя за то, что не сняла обувку, хотя как бы я управляла босиком, тоже сложно было сказать. Но приходилось задирать ноги, чтобы каблук не попал под педали или что ещё похуже. Читала что-то о таком. Вроде даже инвалидом остался.

Небо разрезала яркая вспышка очередной молнии. Громыхнуло. Хорошо громыхнуло, отзываясь колокольным звоном в ушах.

Я мазнула взглядом вправо, зацепив напряжённое лицо Натальи Валерьевны, расширенные глаза Виталика и с удивлением увидела, как лобовое стекло напротив него покрылось паутиной трещин. Как мозаика. Сотни маленьких фигурок, сложенных вместе фанатом пазлов.

Сильный взрыв встряхнул самолёт и бросил вниз. Завыли сирены, оповещая о чём-то плохом. Заморгали красные лампочки на приборной доске и на рычагах управления двигателями. Повалил дым, заполняя кабину, и в нос ударил неприятный запах сгоревшей проводки.

— Двигатель горит! — закричал истошно Виталик.

Из салона послышались вопли. Екатерина Тихоновна вскрикнула и что-то начала быстро говорить, словно молиться.

Самолёт словно пушинку развернуло в воздухе. Мало того что он оказался перпендикулярно взлётной полосе, так его ещё и начало сносить в сторону. Ни о какой посадке не могло быть и речи. Наталья Валерьевна, не оборачиваясь, шевельнула губами, и я расслышала её тихий голос, невзирая на весь бедлам, который творился вокруг.

— Ева.

«Чёрт возьми, — промелькнуло у меня в голове, — неужели всё было даром?»

Но и так было понятно. Мы падали.

Аэропорт Внуково был забит до отказа. Сотни людей столпились в здании аэровокзала, озабоченно глядя на табло, на котором уже несколько часов напротив всех рейсов горело зелёным цветом: «Вылет задерживается».

У кабинета директора аэровокзала было не протолкнуться, хотя по громкоговорителю уже не один раз объявили, что после трёх часов ночи погода должна наладиться и вылеты возобновятся. Да и сам директор находился дома, а всеми делами в этот момент управлял его зам, но народ этого не знал и продолжал толпиться.

Аркадий Степанович Рапопорт, заместитель директора, стоял в своём кабинете у окна, которое выходило на привокзальную площадь, и рассматривал установленный в прошлом году памятник самолёту ТУ-104. Он освещался пятью яркими прожекторами и прекрасно смотрелся на высоких каменных глыбах. Дань, что называется, прошедшей эпохе.

Дверь кабинета распахнулась внезапно, и на пороге оказалась Верочка, личный секретарь Рапопорта.

— Аркадий Степанович! — воскликнула она, — Только что сообщили, что рейс 6715 из Симферополя заходит на посадку.

Заместитель директора нахмурил брови, пытаясь сообразить, о чём вообще речь идёт, а вспомнив, всполошился.

— Подождите, Верочка, но это же тот самый борт, о котором нас предупреждали несколько часов назад. Каким образом он оказался здесь? И почему никто из диспетчеров ничего не сообщил? Как это заходит? Лётчики не видят, что у нас творится?

— Я не знаю, Аркадий Степанович. С КДП сообщили, что наблюдают его, но самолёт на связь не выходит. Сказали вам сообщить, чтобы вы были в курсе и если что, сообщили Альберту Вячеславовичу.

— В каком смысле «если что»? Что ты несёшь?

Рапопорт подошёл к столу, взял в руки бинокль и придвинулся к окну, которое выходило на лётное поле. И действительно, высоко в небе огромный лайнер, отсвечивая огнями, боролся со стихией.

«Если бы не ветер, — подумал Аркадий Степанович, — то самолёт вполне грамотно заходит на посадку, и есть надежда, что он благополучно сядет, даже невзирая на непогоду. Но какого чёрта?»

Отложив бинокль, Рапопорт взял трубку прямой связи с КДП, и когда на другом конце ответили, сказал:

— Николай Андреевич, что за самоуправство? Все полёты отменены до трёх часов ночи. Кто дал разрешение на посадку самолёта? Вы видите, что творится? Вы представляете, что будет, если они сейчас разобьются или сядут мимо полосы? Вы понимаете?

— Аркадий Степанович, — ответила телефонная трубка, — подождите с обвинениями. Никто не давал им разрешения на посадку. Нас вообще предупредили пять минут назад, и я посчитал правильным поставить вас в известность. Мало ли что может случиться. На борту рация не работает, и мы не можем с ними связаться ни на одной частоте. Мы продолжаем их вызывать, но без результата.

Рапопорт попытался усвоить текст, только что выданный ему, и зацепился за слова, не совсем понятные.

— Что вы имеете в виду, Николай Андреевич? Что значит: «мало ли что может случиться»?

— Ну как сказать… Сообщили, что с обоими пилотами произошёл несчастный случай, и самолётом управляет какой-то пассажир. Ему дали команду сесть в Жуковском, но он самовольно направил во Внуково.

Рапопорт почувствовал, как у него на голове шевелятся три последние волосинки. Он подумал, что ослышался, и на всякий случай уточнил:

— Что вы сказали, Николай Андреевич? Управляет самолётом пассажир? Это какой-то пилот по счастливой случайности оказавшийся на борту, я надеюсь. Что вам ещё сказали?

— Боюсь вас огорчить, Аркадий Степанович. Но из достоверного источника мне известно, что самолётом управляет не пилот. Даже можно сказать, что человек, далёкий от самолётов. Я уже предупредил пожарных и скорую помощь. Скоро будут.

Новость совсем выбила почву из-под ног у Рапопорта.

— Что значит «далёкий»? В аэропорту тысячи людей, вы представляете, какая начнётся паника? Сделайте что-нибудь! — и он в сердцах бросил трубку.

Николай Андреевич развернулся к руководителю полётов.

— Валентин Сергеевич, и это он ещё не знает, что за штурвалом сидит какая-то девчонка. Не стал говорить, чтобы сердце не прихватило. А ему ещё руководить эвакуацией.

— Не думаю, Николай Андреевич, что за штурвалом девушка, — ответил руководитель полётов, не отрывая бинокль от глаз. — Я даже больше скажу: мне кажется, что-то они намудрили. Гляньте, как заходит при таком ветре! Уверен, что-то нам неправильно сообщили. Тот, кто сидит за штурвалом, знает своё дело. И можно надеяться, что через минуту самолёт спокойно сядет на полосу.

Договорить он не успел. Гром раскатисто бухнул. Молния, осветив аэродром, врезалась в носовую часть воздушного судна, разбрасывая искры по фюзеляжу. Вспыхнул ярким пламенем правый двигатель, и самолёт резко повело в сторону.

— Ах ты ж твою дивизию! — воскликнул Валентин Сергеевич, машинально делая шаг назад. — Как же не вовремя! Ну дала бы им сесть сначала, — он скривился, — их тащит ветром в сторону аэровокзала. Обломки запросто могут добраться до здания, а там тысячи людей.