V
Проснувшись, я вижу, как дневной свет просачивается с двух сторон сквозь темно-синие шторы в сумрак комнаты. Часы показывают 6:20. Я просыпаюсь в той же усталости, в которой засыпала. Тут же включаю радио: «Дон Жуан». Читаю почти два часа. Принимаю то горячий, то холодный душ. Первая новость — чемпионство Италии. Как я поняла, сегодня президент страны примет футбольную команду. Пытаюсь снова уснуть. Не выходит.
С тех пор как я покинула Берлин, я не слышала новостей ни о конфликте на Фолклендах, ни о войне Израиля с Палестиной.
«Судьба, убивающая людей, делает нас ответственными за то, чтобы мы видели их и наполняли свои глаза их телами. Страх — не привычный страх, не бегство. Человек стыдится, постигая правду, — вот она, правда перед нами: каждый труп мог быть тобой, мной или нами. Никакой разницы. Если мы живем, то обязаны этим чьему-то оскверненному телу. Поэтому каждая война — это гражданская война. Каждый мученик похож на живого и требует от него ответа за свою смерть».
Медленно собираю вещи. Сегодня понедельник, 12 июля. Жара изнуряет. Зуб болит меньше, но голова раскалывается.
Сейчас я сижу в городской библиотеке Триеста, в отделе, посвященном Итало Звево. На входе стоит его пианино. На стене над ним — портрет маслом. Портрет поздних лет. В романе «Старик» он описывал девушку, которую страстно ревновал к своему другу-художнику, — этот портрет написал тот самый друг. Теперь я вижу все его фотографии. В юности у него были такие страстные глаза. Еще молодым он начал лысеть. Он сам — «Старик». (Юноша, чувствующий себя стариком.) В молодости он закручивал усы вверх, их концы были густыми. Еще в юности он приобрел черты пожилого человека и остался таким навсегда. Свадебная фотография. Брак писателя, который лучше всех в мировой литературе описал супружество. За этой фотографией — весь его гнев на любовь, случайность и бессмысленность брака.
20 декабря 1895 года его жена подписала ему фотографию: «Моему Этторе, Ливия». Женщина, влюбленная в своего мужа. Фотография от 30 июля 1910 года показывает его с необыкновенно красивой дочерью. Сегодня в 17:30 я встречусь с этой дочерью, которой уже восемьдесят четыре года.
На другом снимке — его библиотека.
Теперь, сегодня, я сижу перед шкафом с выгравированными инициалами E. S. (Этторе Шмиц).
Страница из романа «Дзено Козини», раздел «Брак», написанная от руки. Фотография, где он идет под руку с другом-художником Верудой по улице Триеста, по которой тогда еще ездили конные экипажи. Все персонажи Звево, которых я оживляла в своих мыслях, теперь передо мной на фотографиях. Звево, возможно, самый страстный курильщик в мировой литературе, выкуривавший не менее шестидесяти сигарет в день. Писатель, пытавшийся уравновесить свою безграничность сигаретами, гениально описавший любовь, ревность, брак и смерть, мастер всех скрытых чувств, которые человек не может осознать, но, читая Звево, обретает способность их назвать.
Вспоминаю отрезок своей жизни в стамбульских психиатрических больницах, когда я выкуривала шестьдесят сигарет в день. Потому что больше нечего было делать. Они собирались отнять у меня свободу поведения. Но так и не смогли отнять ее полностью. Сегодня, 12 июля, я сижу в библиотеке Триеста, в отделе Звево, и вдыхаю запах четырехсот тысяч книг на полках. Могу ли я желать большей независимости?
Теперь я лучше понимаю, зачем прошла тысячу сорок один километр в обратном направлении. Каждое путешествие, каждый путь — это погружение в неизвестность своего «я», чтобы познать его.
Мне любопытно увидеть дочь Звево. Единственного ребенка от Ливии, в которую он влюбился, будучи отвергнутым ее сестрами, и был вынужден жениться. По словам библиотекаря, ее любят все горожане. Она потеряла трех сыновей на Второй мировой войне и теперь живет с женой и дочерью приемного сына. Я так жажду встретиться с ней.
Утром, покидая отель, я выпила чаю в баре. На стене за стойкой — большой белый холст с нарисованным итальянским флагом. Внизу надпись: Италия — Аргентина: 2:1, Италия — Бразилия: 3:2, Италия — Польша: 2:0, CALMA: Италия — Германия: 3:1.
В Италии утром в понедельник магазины закрыты. Газеты пестрят огромными заголовками: «ЧЕМПИОНЫ МИРА! 3:1 ГЕРОИ!»
Через полчаса я буду в доме дочери Звево. Кто откроет дверь? По каким залам я пройду? Первым делом спрошу о фотографиях ее тетушек. Она знает английский и немецкий. Буржуа начала века, обучавшаяся у частных учителей. Впервые я войду в дом настоящей буржуазии. Великой буржуазии, чье время осталось позади.
Выйдя из библиотеки, я иду к ее дому: Виа Монфорт, 12. Серо-голубое здание с бесчисленными окнами, закрытыми ставнями, обращенными к улице. Днем все ставни здесь закрыты.
У здания два входа.
Перед кафе на маленькой площади припаркованы машины. Время от времени мимо проходят пешеходы. Эта площадь — целый мир. Камни, машины, асфальт, люди, пешеходы, играющие в карты, флаги, кафе и Челентано — целый мир. Но я иду дальше, к Санто-Стефано-Бельбо.
Старики поют вместе с Челентано. Я желаю себе не утратить в этом путешествии ненасытную жажду жизни. Хочу продолжать жить так.
Не хочу оставлять частичку себя на Золотой улочке Праги, на ее вокзале, в отеле «Наис» в Нише или в Триесте. Мне нужны все мои чувства до самой смерти.
Не хочу спускаться с холмов Санто-Стефано, перестав наслаждаться ими, посреди виноградников. Мне нужно сохранить свое беспокойство.
На афише у входа в кафе написано, что итальянский цирк, известный во всём мире, в Италии называют американским. Через двадцать две минуты я постучу в дверь Летиции. Цирк и футбольный мир останутся позади. Какое счастье. Это не я отражаю картины этого путешествия словами. Прага. Люди, смотревшие на мой чемодан на вокзале Праги. Бесчисленные строки, бесчисленные влюбленности, страсти, боли, безутешности, смерти и самоубийства мировой литературы — они заставили меня отправиться в путь, следуя за словами. И вот я стучу в дверь дома номер двенадцать по Виа Монфорт.
Я вернулась в кафе на площади Унита д’Италия в Триесте с Виа Монфорт. Когда я вышла из ее дома, было двадцать минут восьмого вечера.
Всю свою смелость жить я черпаю у мертвых. У мертвых, в рассказах которых я живу. У мертвых, сумевших превратить этот проклятый мир в мир, пригодный для жизни. У мертвых, давших миру всё что нужно, всё сказавших и написавших.
Такие дома есть только в Италии. Италия кажется мне сейчас матерью мира. Я поднялась на один этаж по широкой мраморной лестнице. Меня встретила молодая женщина. На большой мраморный зал, в который я вошла, я обратила внимание только на выходе.
Она открывает дверь. Я оказываюсь в комнате маленького дворца. Окно слева выходит в тихий темно-зеленый сад. Я сажусь на диван, рассчитанный на троих. Оглядываюсь, но среди бесчисленных картин и антиквариата не знаю, на что смотреть. Напрасно ищу лицо Ады среди картин. Входит очень красивая женщина. Мы тут же обнимаемся. Я знаю ее с тех пор, как ее мать была беременна. На ней черно-белое шелковое платье и жакет из той же ткани. Черные чулки. В одной руке трость, в другой — черная сумка.
— Старость кого-то бьет по голове, кого-то по коленям, — говорит она, показывая на свои колени. Это ее первые слова. Затем, доставая платок из сумки, добавляет:
— У платья нет карманов, поэтому взяла сумку.
Седые волосы собраны. Ее загорелая кожа еще не утратила живости. У нее изумительные, очень молодые зеленые глаза.
— На немецком или английском будем говорить? — спрашивает она.
— На немецком, — отвечаю я.
Никогда не видела женщины, настолько красивой в таком возрасте. И впервые я рядом с такой личностью. Я, приехавшая из Анатолии. Не могу отвести от нее глаз ни на миг. Передо мной человек, превосходящий красотой все картины, кресла, люстры, серебро, все предметы в этих просторных залах, что переходят один в другой. Остается лишь восприятие чувств, мыслей, боли — литература.
