Она выглядит как моя собственная старость. Ее руки с толстыми голубыми венами. Ее сине-зеленые глаза, устремленные в небо поверх очков, напоминают мне мою бабушку.

— Погода плохая, — говорит она.

— Для плавания, может, и плохая, но для сидения в парке — прекрасная, — отвечаю я. — Я еду в Венецию.

— Сегодня? — спрашивает она.

— Сегодня, — подтверждаю я.

— Счастливого пути, — желает она.

— Прощайте, — отвечаю я.

Сегодня 14 июля. День облачный.

Вспоминаю, как ночью меня разбудил сильный дождь и в полусне я радовалась тому, что всё еще жива. Это третья ночь в Триесте, я в третьем отеле, в который переехала. В дни, когда я не покидаю город или страну, я меняю отель. Как бы я хотела с такой же легкостью уйти от самой себя.

Я плаваю. В водах, что разливаются от моря. Я так устала, что могла бы утонуть. Но огромная тоска по морю позволяет мне долго оставаться в воде. Море пахнет стамбульским морем. В его глубинах растут те же водоросли. Я создаю в своих мыслях волны, они пенятся, ударяясь о берег. Холмы Триеста не похожи на холмы Босфора, застроенные тесными зданиями. Здесь зелень сохранилась. Но, глядя с моря на эти холмы, я всё же вспоминаю азиатские холмы Босфора. И длинные каменные стены. Я вспоминаю старый деревянный дом в Арнавуткёе[17], возвышающийся на высоких каменных стенах у подножия холма. Снизу стена кажется величественнее самого дома. Я лежу под солнцем. Все образы дня исчезли. Я наедине со своим внутренним голосом. Редкий день, когда я вырываюсь из невыносимого давления. Отель, где я провела прошлую ночь в Триесте, пах вековой историей. Я слушала песни по радио. Песни, которые казались мне прекрасными, потому что я их не знала. Они не вызывали никаких ассоциаций. Одна длилась почти полчаса и рассказывала историю несправедливо осужденного. Позже, когда начался джаз, контрастировавший с монотонностью музыки Дальнего Востока, я смогла заснуть.

Этим утром зубная боль почти утихла. Но мне так же больно, как без лекарства. Конечно, зубную боль сменила головная. Шея одеревенела. Я бодрствую. Каждое движение — физическая боль. Пытаюсь понять, какая это головная боль: от стамбульского лодоза, от облачного берлинского неба, от путешествий или от многочасовой мигрени. Время от времени под поясницей образуется большая рана. Она снова возникла этим утром. На что я разозлилась? На себя, а еще? Разве я не зла на всё, включая себя? Разве моя злость не превосходит саму злость?

В последние часы в Триесте я сижу в кафе. Столы, площадь, улицы, облачное небо, фасады старых зданий, окна, ставни, магазины на первых этажах и ветер — ветер, который принесет еще дожди; я делю эти часы с пожилыми мужчинами и женщинами, детьми, молодежью, в основном итальянцами, меньше — с югославами, с одним негром и множеством беспокойных голубей. Напротив меня за столом сидит пожилая женщина, читающая туристический путеводитель по Вене.

Ко мне подходит бомж-итальянец и заговаривает. Говорит, что когда-то работал в Германии. Как та тонколицая женщина, с которой я говорила в автобусе, отправляющемся на вокзал в Нише. Он просит меня остаться в Триесте еще на день, чтобы заняться с ним любовью. Впервые в этот момент я чувствую отвращение ко всем любовным утехам.

Этим утром, в комнате третьего по счету отеля в Триесте, глядя в зеркало на лицо, на котором проступила головная боль, я поняла, что всех мужчин — и того грека тоже — я держала при себе как запасных живых. Первого мужа, второго мужа, последнего любовника с красивой кожей, всех, кого любила или с кем я переспала за четверть века, я держала рядом лишь для того, чтобы выдержать собственное «я». По мере приближения к Турину я всё больше думаю о Чезаре Павезе, найденном мертвым в гостиничном номере. Он был одет. Одиннадцать лет, одиннадцать месяцев и пятнадцать дней назад.

Мои чувства говорят, что моя величайшая любовь, мой самый близкий человек — этот мертвец. Любовь к этому мертвецу оживает во мне. Словно мы можем обняться и слиться в боли, в любви, в которую не верим.

Я покидаю площадь, где увидела первого сумасшедшего в Триесте. Худой пожилой человек несет несколько пластиковых пакетов и большой зонт. Он садится на каменную скамью у кафе. Сев, тут же встает. В его глазах — потерянность.

Впервые возникает чувство отдаленности. Санто-Стефано-Бельбо. Значит, я на верном пути. Все образы после Бельбо будут неважны. Более чем неважны. Я больше не буду жить в тех картинах. Эти картины могут существовать без меня. В отличие от других, которые могут жить без живого существа рядом, мои картины закончатся его образами. После Бельбо, возможно, это самоубийство станет моим. Самоубийство или полное боли лицо Павезе. Самое печальное лицо, что я видела.

Я на перроне. Рядом поезд в Турин. Погода душная, облачная. Время от времени с моря дует мягкий ветер. Отсюда, с вокзала, моря уже не видно.

Сегодня Ахим вернется из своего путешествия на юго-восток. Я думаю о множестве вокзалов, городов и стран, через которые проехала. О тысячах километров, преодоленных в поездах и на его машине по трассе Е–5.

Я думаю о Ладиславе. Об Ахиме. О Зоране. О юноше из Салоник. О своей смертельной усталости. О бесчисленных лицах людей, которых я увидела в этом путешествии: детей в соломенных шляпах, следовавших с отцами на летние каникулы, турецких рабочих, западных немцев, восточных немцев, чехов, австрийцев, югославов, итальянцев, — лицах, мелькавших передо мной в образах красивых, приятных, старых, элегантных, безумных, худых, толстых людей.

Я думаю о Летиции. О Летиции, чьи восемьдесят четыре года создали совершенное настоящее. О себе, всегда убегающей от мелкобуржуазных чувств, сумевшей еще раз ускользнуть от всех правил повседневной жизни, в которой я вынужденно участвовала. И о том, что в этом путешествии я смогла подавить все эти чувства и состояния. Знаю, что я не гражданка, не народ, не мелкая буржуа. Даже это маленькое определение дает мне силы сопротивляться.

Я думаю о своей смертельной усталости, о поездке на такси с вокзала Триеста в отель. Впервые за все дни я выспалась, и выспавшимися глазами буду наблюдать отрезок пути от Триеста до Турина.

Ахим, конечно, не достиг той независимости, что обрела я. За шесть недель с того дня, когда мы сидели на шоссе Гавела и ждали автобус, я, проживая окружающее, обрела чувства, которых не знала и не воспринимала до сих пор. Но, прежде чем их записать, я хочу добраться до Бельбо. Часто кажется, что всё закончилось, но человеческой жизни не хватает даже для того, чтобы постичь бесконечность бытия.

Я в третьем купе вагона поезда, идущего в Турин. Остальные пять мест пусты. Я вытягиваю ноги. Хочу, чтобы никто не пришел. Вагон пуст. Поезд идет вдоль берега моря. Того моря, в котором я плавала вчера. Мы оставляем позади густую летнюю зелень деревьев. Вчера я думала, что невозможно добраться до берегов, не заполненных людьми, а теперь этот берег останется позади. Завтра и в последующие дни солнце ударит по побережью. Я буду наблюдать солнечные лучи на холмах и кукурузных полях. Ночью в небе засияют звезды. Может, уже в Турине. Звезды — это страх.

Перед отправлением поезда один из вокзальных служащих, молодой итальянец, говорит:

— Счастливого пути.

Я благодарю и, произнося:

— Прощайте, — чувствую, будто прощаюсь с другом на вокзале. Я встаю.

На перроне номер три стоит юноша из Салоник с усталыми глазами. Он ищет меня и счастлив, что перед отходом моего поезда успел увидеть меня в последний раз.

— Послушал Rolling Stones? — спрашиваю я.

— Да.

— Было здорово?

Всегда чужие люди дают нам больше, чем друзья. Тогда почему мы не проводим жизнь среди чужих? Без ожиданий, без бремени, без тех коротких моментов, которые человек называет счастьем. Самое прекрасное из чувств — бесчувственность, такая бесчувственность, что позволяет обнять весь мир и всех людей.