Из окна купе я посылаю ему воздушный поцелуй. В последний момент перед отправлением поезда я вспоминаю Пражский вокзал, где появился Ладислав.

— Я возвращаюсь домой, — говорит юноша.

Он, должно быть, ждал все поезда, которыми я могу поехать в Турин. Я — жестокая и вечная старуха. Давно пора пустить в ход женственность, но я никогда не могла этого сделать.

Мы машем друг другу, пока я не начинаю работать. Счастье, обретенное мной со всеми мужчинами, которых я встречала, возможно, равно счастью Летиции с ее единственным мужем. Но чтобы обобщить любовь, нужно полностью подчинить себя. Иногда, выходя из себя, я теряюсь, как юнец в начале пути. Но я никогда не была в начале чего бы то ни было. Каждое начало и каждый конец всегда были для меня ясны. Я помещала жизнь — точно такую, какую находила в скучных маленьких городах Анатолии, — в ладонь, в мысли, в глаза и придавала ей форму по своему вкусу, этому явлению, называемому жизнью, которое проходила передо мной или мимо которого проходила я. Эта застывшая тоска стала живой, а живое — застывшим, тоскливым.

Теперь я хочу, чтобы слова оставили меня в покое. От этого города на югославской границе до большого города у французской границы. Я хочу видеть зелень, море. Хочу забыть себя. Как хорошо, что я не взяла с собой в это путешествие книг. Четверть века я читала, а теперь, без книги в руках, ищу следы слов внутри себя. Я не люблю книги и фильмы, в которых говорят, что места и люди не реальны, а вымышлены. Ничего нельзя обнаружить впервые. Каждое открытие — это ранее неизвестное явление.

Я освобождалась только в путешествиях.

Дверь купе открывается.

— Вы так одиноко сидите. Я схожу за чемоданом и вернусь, поболтаем, — говорит мужчина.

— Я предпочитаю ехать одна, — отвечаю я.

(Удивляюсь, что впервые смогла произнести эту фразу. Впервые я хочу быть только с собой, у меня нет сил выносить другого человека, человека вообще. На холмах Бельбо я решила отныне жить с горами, холмами, водами, озерами, морями, реками, деревьями, ветрами, дождями, ночами, днями, облаками, небом и звездами.)

Теперь, пока поезд движется через кукурузные поля к Турину, оставляя за собой разные страны, моя вера в индивидуальность становится всё сильнее. Я возвращаюсь к вере, которую обрела в мире Достоевского, впервые постигнув свой мир. Сила, управляющая странами. Сила, творящая революции. Сила, ведущая войны. Во время гражданской войны я, как Павезе, сбежала бы на свои холмы, если бы они у меня были. Человек, рожденный, чтобы превращать мир в поэзию, не может убивать других из оружия. Я не прощаю итальянских прогрессистов того времени, которые критиковали его, не понимая этой стороны его творчества.

Как не прощаю женщин, которые ложились к нему в постель, а затем бросали его. Эти женщины использовали его боль, чтобы скрыть свою сексуальную несостоятельность.

Сегодня, 14 июля 1982 года, в тринадцать минут четвертого, я не могла быть нигде, кроме этого поезда, следующего в Турин. Ни к одному месту я не стремилась так, как к окружению Чезаре Павезе. Если бы он всё еще нес в себе импульс самоубийства, возможно, я бы увидела это прекрасное, полное боли лицо. Может, даже смогла бы его погладить.

Мы движемся через кукурузные поля. Ветер, вызванный движением поезда, ласкает меня. Ветер мягче рук многих мужчин.

Я устала. Не помню, сколько раз проезжала через Венецию. Я не люблю Венецию. У нее ирреальный облик. Люди, живущие вне реальности, в местах вроде Луны, космоса или Венеции, не могут чувствовать себя хорошо. Я несу в себе бесконечную пустоту, и поэтому боюсь самолетов.

Чтобы лучше разглядеть окрестности Турина, в Новаре я еду стоя. Тут же в коридоре появляется мини-бар поезда. Чтобы уменьшить усталость, навалившуюся с Милана, я заказываю кофе. Продавец останавливает тележку и садится передо мной.

— Может, поужинаем вместе в Турине? — предлагает он, показывая на свои поседевшие волосы. — Я постарел. Быть бы на десять лет моложе, двадцатидевятилетним.

Этот продавец не похож на итальянцев, которых встречаешь в поездах. Говорит по-немецки и по-английски и нервничает, как художник.

— Когда я уехал работать в Берлин, я был совсем молод, — рассказывает он, хотя я ни о чем не спрашивала. — У моего дяди там был ресторан. Сорок лет он работал в Берлине, бедный дядя. Теперь он там похоронен. Такова жизнь. Все мы умрем.

— Мне никогда не везло, — говорит он. — Многие, кто уехал со мной в Германию, разбогатели. Открыли рестораны. А мне не везет.

Потом добавляет:

— И с женщинами тоже. Только в карты мне везет. Когда нет ни жены, ни детей, надо чем-то заниматься. Я играю в карты.

А затем:

— Живу с родителями в Венеции. Всё бесплатно.

Этими короткими фразами он рассказывает мне о своей жизненной боли, одновременно прося выпить кофе. Я чувствую, что встретила кого-то из одиноких героев Павезе.

— Я плохо одет, зато выспался, — говорит он, нервно глядя в окно и постукивая пальцами по бедру.

(Я думаю о Павезе, всю жизнь прожившем рядом с сестрой Марией. И при этом всегда одиноком.)

Мы движемся к вечерним сумеркам, в темноте ночи прибудем в Турин.

Я хочу этой же ночью пройтись по улицам, знакомым мне по описаниям Павезе. По улицам, где жил и покончил с собой этот одиночка нашего века. Одиночка, которому не позволили любить.

Когда поезд приближается к Турину, идет дождь. Я всегда любила дождь. Эта погода созвучна моему внутреннему миру. Я боюсь одиночества ночи, в которую направляюсь. После двух чашек кофе вся усталость прошла.

Сегодня пятница. 8:45. Я в Санто-Стефано-Бельбо. Сижу на бетонной крыше мастерской Нуто. Как и более шестидесяти лет назад, этим утром, в 8:30, Нуто открыл дверь своей мастерской. Первый замок он провернул шесть раз. В этой части мастерской навалены старые часы. Соседняя комната — та, где живет Нуто. На одной стене висит его портрет, напротив — портрет Павезе. Я там, где должна быть.

На книжных полках под портретом Павезе выстроены все его книги. Его герои, жаждущие самоубийства, его одинокие люди — все здесь. Его Турин, его Пьемонт — здесь. Окруженные моим одиночеством. Окруженные одиночеством Нуто.

Передо мной большой сад с молодыми саженцами. Он возвращает меня к яблоневым садам детства.

Я пытаюсь определить породы деревьев, растущих в свежей зелени. Не получается. Но этот сад напоминает яблоневые сады моего детства. Уносит меня в те дни, когда я находила на земле яблоки и сразу съедала, а по вечерам злилась, когда мать сажала нас с братьями к себе на колени и принималась чистить яблоки.

Тогда я, еще совсем малышка, злилась, что мать не чистит груши, а всё время только яблоки. Когда отец спрашивал, кого я люблю больше — его или грушу, я отвечала:

— Конечно, грушу.

Мой внутренний ребенок считал, что у груши есть вкус, а у отца не может быть такого вкуса. Отец же злился, будто он ребенок, а я его отец. Он переставал меня любить и гладить. «Какой же он ребенок, мой отец», — думала маленькая я.

Кожура яблок, которые чистила мать, падала перед ней в кучу. Теперь здесь, на высоте трех метров, глядя на окружающие меня горные хребты, фруктовые сады, кукурузные поля, на виноградники, поднимающиеся к другим холмам Бельбо, я определяю самое яркое воспоминание детства. Поднявшись на крышу Нуто, я вижу, что она обвита плющом, как балкон моего дома в Стамбуле с видом на Босфор и склон, ведущий к моим холмам.