В ресторане — воздух, пропитанный сигаретным дымом. Тюль, грязные занавески. Грязные пепельницы. Воздух, которым не дышат. У всех во рту сигарета. Здесь нет уличных торговцев. Нет новых богачей с золотыми зубами, золотыми цепями на шее, в шелковых рубашках, живущих в больших машинах. Какое счастье — не видеть этих новых богачей, хотя бы временно.
Кричит ребенок. Я иду на вокзал. Воздух невыносим. Оплачивая счет, слышу:
— Откуда ты?
— Ниоткуда.
Потом он спрашивает, насколько меня интересует чемпионат мира по футболу.
— Нисколько! — кричу я.
Спускаюсь по лестнице, кто-то голосит мне вслед:
— Немка, немка!
В автобусе, который едет к вокзалу, глядя на выразительные женские лица напротив, я не ищу связей в этой чуждости, но мысли сами находят их. Не ищу словесных эквивалентов чувств и еду к вокзалу. Я чувствую себя лучше, потому что не на Е–5 и не в новом отеле. Потому что я снова нигде. Я не грущу. Но и не счастлива. Далека от эмоциональных бурь.
«Если бы все жили только разумом здорового человека, жить не стоило бы — было бы скучно. Напротив, прекрасно то, что мир под небом напоминает сборище безумцев».
На вокзале в Нише громкоговорители объявляют о поездах, которые следуют из Стамбула и в Стамбул. Все поезда связаны со Стамбулом. Я пытаюсь отдалиться от Стамбула, а всё напоминает мне о нем.
«Жизнь, — думаю я в такие утра, — вся жизнь — игра под солнцем».
На вокзале в Нише я между длинных вагонов. Здесь тоже есть люди, которые лезут по рельсам, чтобы добраться до перронов.
Один поезд состоит из вагонов, которые следуют из Мюнхена, Парижа и Южного вокзала Вены, другой — из вагонов с вокзала Сиркеджи, следующих в Мюнхен, Париж и на Южный вокзал Вены. Я сяду в этот поезд. Или не сяду? Воспоминания, мысли, тоска, от которых я пытаюсь отдалиться, шагая между двумя длинными черными вагонами, обрушиваются на меня вместе с ливнем, ждавшим весь день в облаках. Из окон длинных темных вагонов, стоящих на двух перронах, не виднеются ли усталые лица рабочих?
Движение. Хорошо, что я снова в движении. Я не иду. Меня несут по рельсам. Вдоль кукурузных полей.
«Но я, но я так далек от всех кукурузных полей и всех пустых небес».
В четверг я продвигалась вперед, теперь возвращаюсь назад.
Суббота, 10 июля.
Я вспоминаю четверг. Часы, когда я сидела между глубокой усталостью и сном, не закрывая глаз. Мгновения, когда я наслаждалась этой смертельной усталостью. Далекие расстояния, где я слушала кларнетные концерты Моцарта. Всё путешествие состояло из музыки Моцарта и смертельной усталости. В конце этого путешествия я встретила Зорана. Тысяча сорок один километр — не ради встречи с ним. Не ради забвения кого-то, не ради того, чтобы быть с кем-то. Лишь ради того, чтобы испытать себя на тысячу сорок один километр.
Я хочу взорваться. Развалиться. Распасться на куски. В купе напротив меня сидит отец с двумя детьми. Девочкой и мальчиком. Девочка старше. Они держат одинаковые соломенные шляпы. Отец говорит, что везет детей к морю. Вдруг я вспоминаю свое детство. Побережье Эгейского моря, города́ Эгейского моря, куда я ездила на старых, медленных поездах. Отца, который вез нас по горам Боздаглар в деревеньку Гёльджюк. У меня не было соломенной шляпы. Я любила поезда и в детстве.
Но в автобусах меня тошнило и рвало. Что я узна́ю в этом мире? — думала я. Однажды, годы, десятилетия назад, спускаясь на автобусе с Боздаглар в Гёльджюк, я увидела бледный труп утонувшего мужчины. Почему я вспоминаю это сейчас, в купе поезда, который идет к Триесту? Почему эти два ребенка с соломенными шляпами, которых отец везет к морю, заставляют меня вспоминать о той ужасной сцене, которую я никогда не забуду? Смотрят ли эти дети, как я в детстве, с любопытством и страхом на природу, горы, кукурузные поля, морскую гладь?
«Но я, но я так далек от всех кукурузных полей и всех пустых небес».
Поезд следует из Ниша в Белград. Во мне рождается радость при мысли о знакомстве с Турином, прогулках по его улицам. Но сначала я хочу почувствовать на коже ветры Триеста. Ветры города Итало Звево[13]. Звево, страстно любившего Аду и в романе «Дзено Козини» погрузившего ее в пучину несчастий. Любовь, противоречия, боль, слезы, самоубийство в литературе — ее насыщенная жизнь. Моя самая надежная эмоция, мой самый верный мир.
Теперь, среди холмов, исчезающих в сумерках, подготавливающих вечер, я погрузила свое конкретное и абстрактное существование в самую глубину, потеряла его.
Я принимаю лекарство от ужасной зубной боли. Я онемела. Боль немного утихает, затем внезапно наваливается с невыносимой силой. В купе этого поезда я не могу даже кричать. Так мы движемся к Триесту.
Я, усталость и зубная боль. Всё остальное забыто.
Путешествия удивительны. В непрерывности жизни они создают отдельные срезы жизненных сцен. Едешь через горы, едешь по морским побережьям, через города и ночи. Мимо людей. Видишь реки. Видишь людей. Появляются многолюдные или пустые вокзалы. Затем подъезжаешь к лесу. Может, к тому, мимо которого проезжала несколько дней назад. Город. Задумываешься: замечала ли я раньше красно-коричневую листву деревьев, их зелень, их наготу? У дороги стоит одинокий ребенок. С большим черным зонтом. На голове зеленая вязаная шапка. В руке ярко-зеленый пластиковый пакет. Рядом — две овцы, которых он пасет. Ребенок не осознает одиночества, пустоты, что его окутывают. И других миров. Целых миров, созданных каждым человеком. Путь продолжается. Путешествия — это пути, открывающиеся в новые миры, новые жизни.
«Он вдруг осознал, что перед ним раскрылось небо ночи. И глаза его видели лишь то, что утром он сядет в поезд и будет двигаться по землям под летним солнцем. Он видел, что его жизнь пройдет независимо, навсегда запершись за невидимыми человеческими стенами. Это и была граница, и всё молчание тюрьмы скрылось в ничто. В ночи».
IV
Я сижу на маленьком балконе гостиничного номера в Триесте. Передо мной — три большие крыши. Телевизионные антенны. Дымоходы. В небе — летние облака. Солнце пробивается сквозь них, достигая нас.
Воскресенье.
Без четверти десять утра.
Когда я встаю, вижу, как по обе стороны узкой улицы напротив поднимаются выцветшие желтые здания. Отходя от балкона, замечаю, как крыш становится больше. Городской воскресный пейзаж под дымкой солнечного света обрамляют крыши вдалеке. За ними простираются страны, через которые я проехала или откуда прибыла. Инстинкт вечно идти вперед следует за пейзажами мира.
Воскресенье в этом городе совсем не тревожит меня.
Ограда балкона доходит мне до плеч. Видеть с поверхности земли только этот балкон, только стены и крыши, а больше ничего — успокоение и счастье.
В последующие часы ты будешь гулять по улицам и переулкам города. По улицам, на которых ты гуляла по рассказам Итало Звево, о которых ты мечтала и размышляла. Тогда, в невыносимом хаосе Стамбула, читая Звево, как ты завидовала героям его романов, прогуливающимся по бульварам Триеста. В Стамбуле, где разрывались бомбы, где каждые день и ночь слышались выстрелы, где смерть находила людей в любой момент, единственным убежищем от невыносимой жизни были книги. Иметь возможность ходить по улицам города… Прогулки по городским улицам — один из прекраснейших даров жизни. В твоем городе, даже если бомбы не взрываются, не осталось улиц для прогулок. Тротуары, пешеходные дорожки, воздух, небо, витрины, морская гладь — всё заполонили машины и черная толпа. Есть ли город более чужой, чем твой собственный? Город, чью глубину ты так любишь, но не можешь жить в его настоящем, город, который ты постепенно отбрасываешь, и, отдаляясь, видишь лишь его единственный образ.
Теперь ты в Триесте, чтобы гулять. Море, которое является продолжением морей, увиденных тобой спустя месяцы, раскрывается в утренней прохладе, что позже сменится теплом.
