17–18 июля, 2:36.

Санто-Стефано-Бельбо.

По пути к дому Розы — мне нужно быть к одиннадцати утра — я боюсь своей тени, отраженной на ночной улице. Я боюсь. Боюсь самой себя. Но я знаю, как победить этот страх.

Вспоминаю детские годы в удушливых городках Анатолии: днем я неотступно следила за своей тенью. Еще один образ, возникший в Бельбо. Я вспоминаю те летние дни детства, когда окрестности окутывал яростный, убийственный свет. Свет этих тихих поселков, свет безмолвия. Он пугал меня. Те мгновения страха перед убийственной яркостью летнего света иногда возвращаются. В любом месте. В моменты, когда глубина тишины и бесконечность света подавляют и душат меня. В эти мгновения я умираю.

Самое прекрасное тепло, что я ощущаю, вот-вот закончится.

Этот день, когда я думала, что никогда не надышусь теплом, тоже теплый.

Два часа я лежу между сном и явью. В углу сада снова кричит какая-то птица. Сначала мне кажется, что это кричит женщина, но потом я узнаю птичий голос, который слышала три ночи подряд. Не курица, возможно, индюшка.

Я отказываюсь от попыток заснуть.

Сегодня я весь день без остановки говорила с Орацио, приехавшим из Турина, чтобы провести со мной субботу. В десять утра мы встретились на площади Умберто. Я рада, что он в Бельбо.

Прекрасная суббота. Меня ждет многое: юность, тепло, Нуто, виноградники, дом, где родился Павезе, неизведанная кожа Орацио, уютные кафе и добродушные люди этого поселка. Бытие снова вызывает радость. Сначала мы идем к бюсту Павезе, что стоит между начальной и средней школой. Его полное боли лицо снова передо мной. Я игнорирую школы — ненавижу их.

По дороге к Канелли, перед кладбищем, Орацио целует меня.

— Почему ты пошел за мной? — спрашиваю я. (Впервые задаю этот вопрос.) — В какой момент я тебе понравилась?

— В тот момент, когда мы стояли в номере триста пять.

— В какой части триста пятого? В передней комнате или в комнате-могиле?

— В той, где он покончил с собой. Ты так смотрела на ту деревянную кровать, где он умер, что я был вынужден пойти за тобой.

Такого ответа я не ожидала.

Позже, когда мы любили друг друга среди виноградников, было очень жарко. Под июльским солнцем, на склоне среди виноградников, на земле, его юное, еще не любившее тело не имело ничего общего с моим. Но разве не моя ненасытность, не моя переливающаяся через край жажда движет мной? Разве не мою непосильную чувствительность я отражаю в нелюбимых телах?

— Я первая женщина, с которой ты переспал? — И об этом я спрашиваю впервые.

— Вторая, — отвечает он. — В Калабрии я спал с девственницей.

(Почему в Калабрии, куда Павезе отправили в ссылку?)

Я обнимаю его и под солнцем удовлетворяю себя. Под бесконечным солнцем — юность, жизнь, самоубийство и жаркая смерть. Прекрасный финал под июльским солнцем Санто-Стефано-Бельбо.

Его тонкие губы говорят:

— У меня с тобой не получилось хорошо.

— Ты был великолепен, — отвечаю я. — Запомни: последний момент многих женщин — не внутри, а снаружи. Мужчина может вечно двигаться внутри женщины. Так он может пробудить в ней прекрасный образ мужской силы, но не тот желанный, короткий, смертельный, прекрасный момент. Возможно, это самая горькая сторона отношений мужчины и женщины. Женщина должна приблизиться к последнему моменту своим органом, чтобы вместе с твоим достичь его.

Позже, когда мы сидим с Нуто в тени дерева, он спрашивает:

— Вы познакомились в отеле «Рома»?

— Да, и мы любим друг друга, — отвечаю я.

— Это что-то новое, — говорит он.

— Это непостижимая современность, — говорю я.

На рассвете, без шести минут пять, начинается буря. В щели ставен свет молний бьет мне в лицо. Ужасно. Грохот неба среди этих холмов страшен. Совсем не как в больших городах. Небо ударяет в каждый холм и возносится, возносится… Как гром в моем детстве, которого я боялась. Те же поселки, та же природа, что и в детстве.

Птица снова кричит.

В первую ночь в этом доме меня разбудили цикады. Я долго вслушивалась в глубину ночи. Потом думала, что успокоилась. Прошлой ночью я спала крепко. До тех пор, пока не увидела во сне смерть Кристы. Образ ее смерти так ярок, что этой ночью я не могу сомкнуть глаз. Ожидая летнего дождя, льющего как из ведра, я, чтобы скоротать время, снова думаю о мире письма, литературы и слова. Дождь — это то, что проникает в меня. Самый близкий друг, которого дарит мне природа на этой земле.

Думаю о масштабах жизни Хемингуэя, закончившейся самоубийством. И о Павезе, жившем на этой земле между Турином, Бельбо и Римом.

Так я пытаюсь пережить ночь без сна.

Орацио ночует в другом доме. Жители поселка сделали всё, чтобы он спал на одном склоне, а я на другом, с восхищением слушая раскаты грома.

В 9:53 мы садимся на поезд в Турин. В 14:00 ему нужно начать работу в отеле «Рома».

На рассвете, в 5:16, пошел дождь. В комнате всё еще жарко. Я потею.

Много лет назад я переводила рассказ «Ланге». В нем отражена суть романа «Молодая луна». Именно этот рассказ привел меня в край Ланге[20].

У Нуто нет фотографии «женщины с хриплым голосом». Как бы я хотела гулять среди виноградников под летним дождем!

Роза приходит ко мне в номер. Спрашивает, почему я не сплю.

— Работаю, — говорю я.

Она спрашивает, где я ела. (Отныне я вообще не буду есть.)

Спрашивает, когда я вернулась домой. Где буду есть завтра.

— Сегодня возвращаюсь в Турин, — говорю я.

Розе семьдесят пять. Она живет одна в этой квартире. Ее дочери тоже в Бельбо.

Она кричит громче меня, когда говорит. Очень худая. На каждое окно она повесила четки, на каждое зеркало — цветное фото Папы, а над кроватями — Мадонну, кормящую Иисуса.

В белом кружевном пеньюаре она стоит передо мной.

— Это рукоделие снова в моде, — говорит она. Надевает мои туфли. — У меня тридцать восьмой размер, — добавляет она.

Я кричу, подражая той птице в саду, и спрашиваю, чей это крик.

— Павлина, — отвечает она.

— К нам приезжали из России, Японии, Новой Зеландии. Ты первый человек из Турции, который приехал сюда ради Павезе, — говорит Нуто.

Откуда я? С холмов Босфора? Из Праги? Из могил моего литературного мира?

Соседи разговаривают. Когда всю ночь не спишь, как приятно слышать на рассвете их голоса. Роза снова встает.

— Какой прекрасный дождь. Боже, какой прекрасный дождь. Дева Мария снова дает воду, — говорит она. — Понимаешь?

— Jesus Christi, — отвечаю я.

Санто-Стефано-Бельбо продолжает жить в средневековой традиции. В моменты, когда моя вневременность пробуждает порывы к смерти, я люблю этих людей, чья живость помогает мне.

Как и во всей Италии, в этих местах продают разную технику, здесь построили новые здания, но Нуто держится за старое. Его мастерская полна скрипок, контрабасов, виолончелей — всё сделал он сам. Стол с ножкой в форме змеи накрыт скатертью. Подняв ее, я вижу ноты «Аве Мария» Шуберта, вырезанные на столе.

— Павезе любил Вивальди и Бетховена, — говорит он. — Я прихожу сюда, чтобы убить время. Моя жизнь давно закончилась.

— Жизнь никогда не заканчивается, — отвечаю я.

После обеда мы сидим в тени навеса Нуто. Нуто, Орацио, Бийола и я. Мимо проходят две похоронные процессии. Цветы для каждой везут на отдельных машинах. За каждой — длинный кортеж автомобилей. Я читаю новости в газете от 28/29 августа 1950 года.

«Вечерний вестник», 28/29 августа 1950, 20 лир.

На первой странице слева — новость о его самоубийстве.

В 20:30 он пришел в отель. Принял двадцать две таблетки снотворного.

(Его тело в костюме нашли на той деревянной кровати. Только туфли он снял.)